Душевное мошенничество - Эндрю Гивлер

Слева от меня, оперевшись на колонну, стоял охранник и смотрел в дуло винтовки, направленной в мою сторону. Я крутанулся, взывая при этом к своему внутреннему огню. Огненный столб вырвался из моих рук подобно волне, когда я повернулся, его пламя жаждало поглотить все на своем пути.

На меня накатил прилив усталости, как будто я только что пробежал три марафона подряд, а затем участвовал в велогонке "Тур де Франс", причем без применения стимулирующих препаратов. Огонь вокруг моих рук погас, как задутая свеча. Мир начал погружаться в черноту, сначала по углам, медленно распространяясь к центру, как мешок на завязках, закрывающийся над миром. Мраморный пол был прохладным и освежающим, когда я рухнул на него щекой. Мне нужно было немного вздремнуть, если все не против, чтобы меня немного не убивали.

Глава 22

Головная боль – слова, используемые для объяснения идеи наличия боли внутри вашей головы. Описание, которое было так прискорбно неадекватно тому, что я чувствовал. Это все равно что пытаться использовать слово "кашель" для описания черной болезни легких. Мне не было больно. Я был болью.

Мои глаза сами собой открылись, и это действие показалось мне невероятным актом насилия. Цемент для сна ослабил свою герметичную хватку на моих веках с такой же готовностью, с какой двухлетний ребенок отпускает болтающуюся пару блестящих сережек. Свет проник в радужки, невероятно усиливая боль, которую я испытывал. За мгновение до того, как меня ослепил мой старый друг солнце, я заметил, что лежу в своей собственной постели.

Я попытался открыть рот, но мои губы были словно запечатаны в вакуум. Я был сухим, обезвоженным, как форель, которая провела день на полу каноэ какого-то деревенщины. Я издал стон и начал подниматься из позы эмбриона, в которой свернулся калачиком. Мышцы моей спины и ног свело судорогой в резком протесте. Я издал еще один стон боли, когда мое тело воспротивилось приказам двигаться. Наверное, это наказание за то, что не ходил регулярно в спортзал до того, как моя жизнь превратилась в боевик. И, судя по моему ограниченному опыту, дальше будет только хуже. День после первой тренировки всегда худший по болезненности.

Как же я снова оказался в постели? Когда мой мозг закончил процесс загрузки, я начал вспоминать, что делал. В голове снова замелькали минотавры, перестрелки и пылающие руки. В панике я открыл глаза и сумел заставить свои руки появиться в поле зрения. Они выглядели нормально, ни танцующего пламени, ни намека на обугливание. Заподозрив неладное, я поднес их к голове и понюхал, но дыма не было.

Я сел в постели, все еще одетый в ту же одежду, что была на мне прошлой ночью. Меня это устраивало, поскольку не очень нравилась мысль о том, что Алекс или Орион разденут мое бессознательное "я". Но, кроме того, я из тех парней, которые не снимают рубашку, пока переодевают брюки в раздевалке.

Я покопался в кармане джинсов в поисках телефона, подавив очередной стон, когда мои плечи запротестовали. Серьезно, насколько я был не в форме? Это неловко. Время показывало чуть раньше полудня следующего дня, и меня ждало сообщение от Алекса.

Это один из способов разрушить дом. Отдохни немного. Нам нужно поговорить, как только ты проснешься. Не уверен насчет этой штуки с руками.

Я уронил телефон на колени и откинулся на груду подушек, совершенно довольный тем, что лежу неподвижно. Я начал более подробно анализировать события прошлой ночи. Неужели мы действительно вломились в лабораторию какого-то сумасшедшего ученого и в итоге убежали от кучки монстров, прежде чем ввязаться в перестрелку с частной армией? Синяки на моем теле, казалось, подтверждали это. В тот момент все это казалось таким... логичным. Но в свете нового дня казалось, что это сделал кто-то другой. И я даже не был готов говорить о своем приключении с Эдвардом Огненными Руками.

"Мэтт, ты проснулся?" Дверь моей спальни со скрипом открылась, и Вайолет просунула голову внутрь. Ее светлые волосы сегодня не были убраны назад, а спадали до плеч. Ее зеленые глаза были обеспокоены, но просветлели, когда она увидела, что я проснулся. "Привет, Соня", - сказала она с веселой улыбкой, толкая мою дверь шире и входя внутрь.

"Привет", - пробормотал я, мои губы все еще не полностью раскрылись. "Что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть на работе?"

"Я взяла выходной", - сказала она немного обиженно. "Коннору нужно было кое-что сделать. Но я не собиралась оставлять тебя одного, пока... Мэг..."

Ах да, я так увлекся просмотром всех событий прошлой ночи, что забыл о спичке, зажегшей бочку с порохом. Стыд и страх поднялись из той части моего нутра, в которой затаилась совесть, и вонзились в меня своими колючими крючками. Должно быть, часть этой боли отразилась на моем лице, потому что Вайолет мгновенно оказалась рядом со мной.

"Мэтт, мне так жаль", - выдохнула она, заключая меня в объятия. Потом я заплакал.

Я знаю, что это своего рода мужской стереотип, что мужчины не плачут, но я действительно не плачу. Я могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз за последние десять лет я заливался слезами. Почти все они были похоронами или свадьбами. Но я достиг точки кипения из-за всего, что произошло со мной за последние несколько дней. Мои слезы были коктейлем из всего разочарования, гнева, печали и поражения, которые я испытывал с тех пор, как Демон Дэн подкараулил меня в безлюдном кинотеатре в мой день рождения. За столь короткое время произошло столько всего, и даже если бы это было не по моей вине, моя жизнь уже никогда не будет прежней.

Кровать сдвинулась, когда Вайолет села рядом со мной, продолжая обнимать, пока я рыдал ей в плечо. Я делал то, что, как учили меня сестры, называется "безобразным плачем". У меня было красное лицо, слегка затекшее, а слез было столько, что ими можно было утопить муравейник.

Я не знаю, сколько времени мы там просидели, но я плакал до тех пор, пока ничего больше не выходило. Потом я продолжал трястись, переживая траурный эквивалент сухих рыданий. Вайолет все это время обнимала меня, терпеливая, как психотерапевт, одной рукой обхватив за плечи. Другой рукой она поглаживала место между моими лопатками сочувственными круговыми движениями.

В конце концов приступ тоски прошел, и я успокоился. Я перестал плакать. Насморк утих, и лицо перестало быть горячим. Со мной все