Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

ты несёшь океан.

Подобные афоризмы о подводном мире встречались всюду между изображениями морской живности; они походили на размокшие бумажные обрывки научной книги, опускавшиеся на океанское дно.

«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»

— продолжал я механически скандировать. Другой обрывок текста гласил:

Ни один луч с небес не падёт

в глубоко-тёмную могилу этого города.

Но свет поднимается со дна

и безмолвно струится по мёртвой башне.

Это тоже было из знакомого мне стихотворения — Перлы ла Гадеон, воспевавшего город на морском дне. Красивая и уместная цитата, которую Грифиус чудесно вплёл в карту. Несомненно, подобрать для этого пригодный литературный материал было непросто: океанские глубины поэты воспевают не слишком часто.

«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»

Медуза с жёлтыми светящимися точками призрачно проплыла через поле моего зрения. Я заворожённо проследил за тем, как она изящно и, казалось, без всякого усилия стремится вверх. Постой-ка! Живая живая медуза? Движущаяся? Вверх? Я поднял голову и впервые посмотрел наверх. Где же рабочий кабинет? Где Грифиус? Я взглянул на карту в своих руках — она тоже исчезла! Зато теперь вокруг себя я увидел ещё больше живых, плавающих созданий: змей, крабов и маленьких пульсирующих осьминогов, светящихся колюшек. Невероятно: я и впрямь находился под водой! Но почему поле моего зрения было так ограничено? Отчего здесь так темно? Я попытался дотянуться до головы, чтобы протереть глаза, но руки ударились о прочную стенку, и раздался металлический звук, как от колокола: бонг! Я испугался, но затем понял: моя голова была заключена в водолазный шлем! С тремя смотровыми отверстиями: большим круглым стеклянным окошком спереди и двумя меньшими — слева и справа. Я был эйдернорнским глубоководным водолазом в своём скафандре! Во имя Орма, картографический гипноз и вправду действовал! И, как предсказывал Грифиус, самого перехода я даже не заметил. Я внезапно очутился в глубинах океана — так плавно и без всякой границы, как из бодрствования соскальзывают в сон. В действительности я, конечно, всё ещё стоял у стола в маячной комнате, с галлюциногенной картой в руках. Или нет? Во имя Орма, это было так же ошеломительно, как фокус, о котором тебя предупредили, а он всё равно застал тебя врасплох. Всё казалось мне совершенно реальным: я ощущал холод и давление океана, прижимавшегося к моему водолазному костюму. Я слышал монотонный шум внутри водолазного колокола, смешанный с моим шумным дыханием.

«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»

Я пробормотал формулу в последний раз. Гипнотическое кодовое слово мне теперь больше не требовалось. Революция Грифиуса в картографии действительно произошла — в моём мозгу! Невообразимо! Его маниакально-грандиозное стремление утвердить собственную форму искусства и заново измерить мир мерками искусства и фантазии не было бредовой выдумкой! И старик не был сумасшедшим. Маяк, сам Одоструг и его рабочий кабинет, мебель и инструменты, даже карта — всё бесследно исчезло, словно под чарами. Я миновал трансмерную мембрану, совершил воображаемый пространственно-временной скачок и перешёл из реального мира в другой, ничего при этом не почувствовав. Или я просто уснул и видел сон? Во всяком случае, я уже не мог определить, какая реальность была настоящей. Реальностью был исчезнувший из виду рабочий кабинет? Или окружавшая меня вода с её призрачно светящимися обитателями? А может, реальными были оба мира? Существовал ли я вдвойне, сразу в двух реальностях? Все мои чувства пребывали в состоянии тревоги. Я был так же бодр и взволнован, как перед началом настоящего путешествия, как после подлинного прыжка в холодную воду. Это же была настоящая экспедиция! А я — одновременно первооткрыватель, исследователь, искатель приключений и глубоководный водолаз.

Я опускался всё глубже и глубже, стараясь всеми чувствами насладиться ощущением погружения. Но погружение, как я вскоре заметил, вообще-то не относится к числу блаженных ощущений. В нём много беспомощности и бессилия, отданности на волю тяготения. Меня одолевали тревожные вопросы: куда, собственно, я опускался? Достаточно ли в костюме воздуха для дыхания? Что сделает с моим телом нарастающее давление? Самостоятельно я ничего предпринять не мог. Свинцовые грузы в моих ботинках безжалостно тянули меня всё ниже, в неисследованные океанские глубины. Я был бессилен.

Стой! Аварийное слово! Спасательный трос в виде условленного между мной и Грифиусом слова. Я мог выкрикнуть его в любую минуту — и всему пришёл бы конец. Во всяком случае, так утверждал старик.

Эта мысль немного меня успокоила. Аварийное слово, ну конечно! Оно звучало… звучало… э-э… Как же там было это аварийное слово? Оно было… оно гласило… Да чёрт побери, как же оно звучало? Я ведь только что твердил его до полного обессмысливания! Но сейчас оно напрочь не шло мне в голову! Должно быть, от волнения.

В этот миг меня подхватило течение. Свирепый водоворот потащил меня через край каменного плато, и в бурлящей воде я снова и снова вращался вокруг собственной оси, словно лист, закружившийся на ветру. Когда я наконец остановился, то с изумлением заметил, что меня вынесло далеко за край покрытой ракушками подводной скалы и передо мной открылся вид на ещё более глубокий ярус морского дна, удивительно устроенный и освещённый.

Это зрелище на несколько тактов остановило моё сердце — столь неожиданным и ошеломляющим оказался внезапно открывшийся обзор. Я глядел вниз, как на освещённый город в долине, который ночью созерцаешь с горной вершины. С первого взгляда всё и впрямь походило на вид с высоты птичьего полёта на оживлённый жилой район: дома, улицы и площади, парки и фабрики — целый городской квартал. Там даже были дымовые трубы, из которых поднимался чёрный дым, и другие жерла, из которых выползали бесформенные комья красной, жёлтой и оранжевой лавы; они лишь ненадолго вспыхивали, тут же вновь становились серыми и чёрными и опускались на дно. Повсюду сновали бесчисленные жители этого подводного города, занятые разнообразной и неутомимой суетой, свободные и невесомые, как птицы или летающие насекомые. Жизнь в этом самом тёмном районе океана сияла и светилась куда многообразнее и пестрее, чем любая ночная ярмарка Замонии. Повсюду летели искры и сверкали молниеподобные разряды, мерцали световые цепочки и пульсирующие огни, порождённые внутренними органами медуз и прозрачных ракообразных. Большинство здешней живности само обеспечивало себе освещение — было факелом, фонариком или бенгальским огнём. У многих были огромные глаза, мерцавшие, словно могильные