Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

огоньки; другие были усеяны цветными точками, которые ритмично вспыхивали и гасли. Вместе сотни тысяч созданий создавали праздник огней, рядом с которым даже рой блуждающих огоньков замонийской весной казался бесцветным. Синий осьминог с жёлтыми присосками присосался к моему переднему смотровому стеклу, панически вспыхнул и, хлеща длинными щупальцами, снова скрылся во тьме. Ослепительно белые медузы танцевали вокруг дымящихся жерл, которые при ближайшем рассмотрении оказались гидротермальными источниками, и вокруг сигарообразных вулканических кратеров, кипящая вода которых в холодной глубоководной тьме, казалось, превращалась в чернильно-чёрный дым.

Я медленно, но неумолимо опускался всё глубже в этот переливчатый подводный мир, похожий на ночной мегаполис. Словно оторвавшееся грузило, я падал сквозь балет парящих и подёргивающихся животных, сквозь бесконечно переплетённое шествие фонарей из гротескных рыб и призрачных медуз, сквозь красочный, но безмолвный карнавал морских глубин. Однако при всей этой суматохе здесь, казалось, царили скорее покой и безмятежность: гигантские серые киты неторопливо плыли, словно облака, над подводным ландшафтом и своими усатыми пастями собирали дрейфующую светящуюся живность: рачков, крабов и криль, головастиков и плавающие мелкие организмы всех видов.

Это были, теперь в том не оставалось ни малейшего сомнения, ракушечные отмели Эйдернорна. Одна из их обширных банок у южного побережья, где обитали огромные и драгоценные падпараджевые ракушки. Я узнал этих чудовищных колючих двустворчатых ещё сверху, потому что уже несколько раз видел их — как законсервированные экспонаты и на научных медных гравюрах и акварелях в Музее эйдернорнской культуры. Я опускался всё ниже и теперь всё яснее различал, что все эти огни вовсе не были признаками цивилизации, а представляли собой естественное освещение удивительной подводной флоры и фауны, вынужденных обходиться без солнца. Это был не город, а скорее первобытный лес на морском дне, с самыми экзотическими растениями и обитателями, какие только можно вообразить. Наконец мои отягощённые свинцом сапоги коснулись слегка податливого ила, который, однако, достаточно твёрдо держал, чтобы по нему ходить. Я очутился посреди широкого поля усеянных шипами падпараджевых ракушек: они всюду лежали самых разных размеров, а вокруг них танцевали зеленовато светящиеся водоросли. Одни ракушки были всего с кулак, другие — величиной со взрослую тыкву, а некоторые достигали даже размера колёс телеги. Это уже был конец моего путешествия или только его начало? Неужели меня сейчас заколдуют обратно в кабинет Грифиуса? Или у меня ещё оставалось время на исследование? Я просто заковылял вперёд, тяжёлыми шагами вздымая облака ила.

Судя по всему, я угодил прямо в сокровищницу! Если бы мне удалось открыть одну из этих падпараджевых ракушек, разве не мог бы внутри оказаться один из редких и драгоценных самоцветов? Неужели в этих рассуждениях уже говорил закалённый ныряльщик за ракушками, в которого я превратился? Я чуть не расхохотался над собственной жадностью. С другой стороны: если бы мне и впрямь так повезло, как мне принести этот камушек с воображаемого путешествия обратно? И вообще: разве он не был бы всего лишь плодом моего воображения, столь же неуловимым, как радуга, колечко дыма или мыльный пузырь? Но разве Грифиус не нёс какую-то чушь о «сувенирах», которые якобы можно было привезти с собой?

Чем больше ракушка, тем выше шанс найти в ней сапфир. Это я ещё помнил по посещению музея. Я огляделся в поисках экземпляра покрупнее. Сколько времени у меня вообще оставалось? О длительности путешествия я с Грифиусом вовсе не говорил. Был ли у него временной предел?

Вот — одна из ракушек прямо возле меня была куда больше всех остальных! Чудовищный экземпляр, больше меня самого. Своими длинными колючими выростами она походила на небесное тело, на метеорит из иной, очень опасной галактики. Вся ракушечная банка производила на меня сходное впечатление: именно так я представлял себе поле обломков расколовшейся кометы. Теперь я стоял вплотную к гигантской ракушке и мог бы до неё дотронуться. Но как расколоть такое чудовище, если под рукой нет лома? Быть может, эти шипы ядовиты, как у некоторых морских ежей? Даже смертельно? Страшно подумать, к чему могла бы привести дыра в моём водолазном костюме! Я ещё некоторое время в нерешительности постоял перед гигантской ракушкой — а потом решил всё-таки оставить её в покое. Нет, это было слишком рискованно. Трусость побеждает — как и в большинстве моих решений, когда дело касается чего-то непредсказуемого. Я повернулся, чтобы уйти. Здесь ведь было ещё столько всего, что предстояло открыть и исследовать.

Каждая чешуйка на моей драконьей коже, должно быть, встала дыбом, когда, обернувшись, я услышал глубокий стон. Я застыл. Звук исходил от этой ракушки? И был ли это в самом деле стон? Я снова повернулся к ракушке, бешено загребая руками. Если под водой уже движешься в определённом направлении, передвигаться, вообще говоря, довольно просто. Но если хочешь остановиться, свернуть или развернуться, обычно это удаётся лишь ценой неловких и утомительных телодвижений. Ил взвился под моими шагами, и я увидел, как из ракушки поднимаются толстые воздушные пузыри. Её створки сейчас расходятся? Она что, открывается сама собой? Я услышал нечто похожее на бульканье — должно быть, это выходили воздушные пузыри. Да, гигантская падпараджевая ракушка и впрямь начала медленно раскрываться, жутко поскрипывая, словно старый саркофаг.

Верхняя створка приподнялась, выпуская изнутри не только целые стаи толстых, колышущихся воздушных пузырей, которые быстро устремлялись вверх в зеленоватом свете волнующихся водорослей, но и вязкую слизь, тянувшуюся за ними длинными тёмно-серыми полосами. Когда крышка раскрылась наполовину, я вновь услышал звук, похожий на вздох или облегчённый стон. Живого существа? Инстинктивно я отступил на несколько шагов.

Теперь верхняя створка была широко распахнута, и ракушка лежала передо мной, словно огромные открытые карманные часы. Из неё поднялась фиолетовая масса, бесформенный пузырчатый ком слизи, вероятно состоявший из полуразложившихся внутренностей ракообразного. Это бесформенное нечто напомнило мне облачную массу, вечно слоняющуюся над Эйдернорном, мой лучший Хахмед. Нечто органическое, лишённое разума и сострадания, нечто от природы злобное, словно сгнившие останки огромного плотоядного растения. Оно также пробудило воспоминания об отвратительном комке ткани, который я обнаружил во время прогулки по пляжу среди дохлых тюленей и медуз. Эта беспокойная душа гигантской ракушки, оставляя за собой пурпурные полосы, мучительно медленно поднималась вверх. Лишь когда она окончательно исчезла во тьме, нависавшей надо мной сводом, я почувствовал некоторое облегчение. Я хотел снова повернуться и уже начал грести руками, чтобы приступить к манёвру, как опять услышал этот тревожный, животный звук. У меня нет слов, чтобы