Вор с двумя именами - Илья Соломенный

— Полагаю, времени у нас достаточно?

Они вошли в комнату и Лани на мгновение замерла.

Это не были покои аристократа — скорее, мастерская.

Или библиотека.

Или оружейная.

Или всё это вместе.

Стены исчезали за высокими стеллажами, заваленными свитками, книгами в кожаных переплётах, чертежами, разложенными на деревянных планшетах. В углу, на массивном верстаке, поблёскивали инструменты — тонкие напильники, пинцеты, какие-то приспособления, назначения которых Лани даже не могла представить. Над верстаком, на специальных крючьях, висели три клинка — все разной длины, разной кривизны, но каждый был безупречен. Вдоль стен, в открытых шкафах, стояли странные механизмы — шестерёнки, пружины, медные трубки, сплетённые в причудливые узоры.

И везде — на столе, на подоконнике, на полу у камина — лежали книги. Раскрытые, с закладками из пергамента, с пометками на полях, сделанные мелким, нервным почерком.

— У вас здесь… — Лани запнулась, подбирая слово, — Уютно.

Каэлен хмыкнул. Он прошёл к верстаку, убрал с него какую-то деталь, освобождая место, и обернулся.

— Вы первая, кто так говорит, — произнёс он, — Обычно используют слово «жутко». Или «безумно».

— Люди боятся того, чего не понимают, — ответила Лани, проходя в центр комнаты, — Это не делает их мнение истиной.

Каэлен склонил голову и жестом подозвал Лани к столу с закреплёными тисками. В них был закреплён тот самый кинжал, который Краб велел отослать старшему сыну Гаррана накануне сегодняшнего ужина…

— Вы давно владеете этим реликтом?

— Пару лет. Отец купил его для меня у одного из вольных торговцев. А что?

— Он изготовлен из адамантина, — прошептал Каэлен, поднося клинок к свету, — И руны… смотрите, здесь тончайшая работа! Тончайшая и… Несвойственная нашему миру. Мастер знал, что делает. Он знал, для чего этот кинжал.

Лани смотрела, как длинные, тонкие пальцы Каэлена скользят рядом с лезвием, не касаясь его. В этих движениях было что-то от одержимости, от той грани, за которой начинается безумие.

— И для чего же?

— Чтобы убивать гостей из загробного мира…

— Вы шутите?

— Отнюдь… У меня есть несколько старых книг, которых не сыскать и в библиотеке герцога, полагаю. И в одной из них я обнаружил схожий символ, — Каэлен указал на толстенный фолиант, лежащий на столе и раскрытый как раз на нужной странице, — И это просто… Невероятно! Этот клинок не был сделан нашими современниками. Его вообще не смогли бы сделать люди, эльфы или гномы, не говоря уже о более… слаборазвитых народах. О нет, княжна, ваше оружие — это наследие древних!

— В самом деле? Я полагала что это всего лишь превосходный клинок, и…

— Нет-нет-нет, клинок и в самом деле превосходный! Но сделали его тогда, когда сами боги ступали по нашим землям! Простите, княжна, но я намерен уговорить вас… Позволить мне изучить его, как следует. И я готов пойти на всё ради этого! Я готов… Сделать для вас всё.

Он положил кинжал на верстак, бережно, как кладут спящего ребёнка, и повернулся к Лани. Впалые щёки, острый подбородок, глаза… один живой, цепкий, второй — закрытый, с шрамом, который стягивал кожу на пол-лица. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Лани захотелось отступить на шаг. Не от страха — от остроты, от почти неприличной искренности.

— В Нормайне, — внезапно произнёс Каэлен, — говорят, уродство не считают проклятием?

— Не считают, — ответила Лани, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — У нас уродство — это отметина. Знак того, что человек пережил то, что убило бы другого.

— А здесь на меня смотрят как на чудовище. Как на испорченную вещь, которую отец зачем-то держит в доме, вместо того чтобы выбросить.

— Вы не чудовище, — тихо произнесла Лани.

Каэлен посмотрел на неё — долго, внимательно, изучая. Его палец медленно провёл по краю кинжала, и Лани заметила, как дрожит его рука.

— А вы, княжна Анна, — произнёс он, — вы не похожи на остальных. Вы смотрите на меня, и в ваших глазах нет брезгливости. Только… любопытство. Или вы тоже учитесь смотреть сквозь маску?

Вопрос повис в воздухе.

— Я смотрю на человека, — ответила она, — А не на его лицо.

— Что ж, если так… Бал, устраиваемый отцом, через три дня, — сказал Каэлен, — И если вы позволите… Я буду там, чтобы сопровождать вас. А до этого момента я бы хотел… Изучить ваш кинжал, если позволите. Просите всё, что хотите.

В этот момент Лани почувствовала, как внутри что-то сжалось — не страх, нет, что-то другое, более острое. Предупреждение. Тревога, которую она отгоняла весь вечер, вдруг поднялась из глубин сознания, холодной волной прошлась по спине.

А ведь Краб предупреждал, чтобы она была готова именно сегодня! Неужели он что-то планировал⁈

* * *

Я нашёл её у окна, в нише, где колонна из тёмного мрамора отсекала шум зала. Лилиан стояла одна, опустив взгляд на бокал с вином, который держала в руках. Свет магических кристаллов дробился в жемчужинах её платья, стекал по плечам, терялся в складках ткани.

— Вы не танцуете, леди Лилиан?

Она подняла голову.

— Я жду кавалера не из пугливых, — ответила она, — А вы, княжич? Почему не кружите в танце какую-нибудь юную красавицу? И ваша сестра, кажется, куда-то исчезла?

— Анна нашла более интересного собеседника, — я прислонился плечом к колонне, становясь так, чтобы видеть зал и одновременно говорить с Лилиан, — А я… Вы и сами ранее заметили, что я предпочитаю наблюдать.

— Наблюдать, — повторила она, и в её голосе проскользнула усмешка, — Это тоже своего рода танец. Только без музыки.

Я хотел ответить, но что-то заставило меня обернуться.

Сначала я не понял, что именно привлекло внимание. В зале всё шло своим чередом — музыка, смех, звон бокалов, шуршание платьев. Но среди этой привычной суеты возникла фигура, которая не вписывалась в неё. Слишком неуклюжая, слишком чужая. Я повернул голову, и в следующее мгновение воздух в лёгких стал ледяным.

Кривонос!

Как он сюда вообще попал⁈

Он стоял у входа в зал, в нелепом, мешковатом камзоле, который был ему явно велик, с лицом, раскрасневшимся то ли от выпитого, то ли от бега. Его глаза, мутные и безумные, шарили по толпе.

Наши взгляды встретились — и он узнал меня. Я увидел, как его губы растянулись в улыбке