Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

— Что мне с этого будет? — весело полюбопытствовал конунг в ответ.

— Что ты хочешь взамен сведений? — Сергей был удивлен, что конунг чего-то хочет за такую, казалось бы, незначительную информацию.

Харальд откинулся на спинку кресла, взял рог с медом, поднес к губам, подумал и не отпил. Поставил обратно.

— Есть у меня один недуг, а может это причуда, — сказал он медленно. — Я верю предсказаниям. С детства. Как услышу что-то про судьбу — так сердце и екает. Бабка моя была финкой, колдуньей. Может, от нее это у меня?

— Бабка тут ни при чем, — спокойно ответил Храфн. — Судьба — это не дар крови. Это просто умение смотреть вперед, пока другие смотрят по сторонам.

— Так посмотри для меня, — конунг вдруг подался к Сергею, и его прищуренные глаза превратились совсем в щелочки. — Мне рассказывали про тебя, но я этим россказням не верю. Кто ты настоящий? Не ярл, не купец. Кто ты на самом деле?

Храфн помолчал. В голове его неожиданно промелькнуло все: лекции по истории Средневековья, диссертация о христианизации Скандинавии, та ночь в архиве, когда он наткнулся на письма Ансгара33, а потом вспомнил взрыв на реконструкторском фестивале, и вот он уже лежит на мокром песке, а над ним серое английское небо.

— Я — годи, — произнес Сергей наконец. — Жрец. Тот, кто читает руны и видит нити, которые прядут норны Урд, Верданди и Скульд34.

— Докажи, — потребовал Харальд. — И тогда я расскажу тебе все, что знаю о твоих друзьях.

И тогда Храфн сделал то, чего не планировал. Он встал, отодвинул скамью и вышел в середину зала, под задымленные балки, где висели факелы. Тишина опустилась на пирующих — сначала не сразу, а волнами: ближние замолчали, глядя на конунга и чужака; за ними притихли дальние; даже женщины перестали смеяться.

— Я скажу тебе, конунг Харальд, — начал Сергей громко, так, чтобы слышали все. — Я скажу то, что увидят мои руны, когда я брошу их на стол. Но заплатишь ты за это не серебром и не золотом. Да, ты расскажешь мне о моих друзьях, но это не плата. Ты заплатишь своей верой. И не мне, а самому себе.

— Верой во что? — усмехнулся конунг. — В твои предсказания?

— Верой в то, что будущее неумолимо, — ответил Сергей, не глядя на Харальда.

Он вытащил из-за пояса кожаный мешочек, высыпал на ладонь костяные пластинки с вырезанными знаками — руны, которые он сделал сам еще зимой, в Полоцке.

— Смотрите.

Он бросил несколько костяшек на стол. Те упали, подпрыгнули, замерли. Храфн наклонился, провел над ними рукой, изображая ворожбу — на самом деле ему не нужны были руны, он и так знал ответ, но зрелище требовалось для толпы.

— Вот что я вижу, — сказал Сергей, выпрямляясь. — Ты, Харальд, потеряешь эти земли. Не сейчас, не через год, но скоро. Твои враги соберутся с силами, и ты уйдешь на запад — к франкам, к императору Людовику, которого называют Благочестивым.

По рядам пробежал шепот. Имя Людовика здесь знали — за Рейном жил грозный правитель, тот самый, что сокрушил саксов и заставил их креститься кровью и железом.

— Франки тебя примут, — продолжал Сергей, повышая голос. — Но примут не за твою силу — твоей силы к тому времени уже не будет. Они примут тебя за твою душу, потому что ты согласишься на их крещение. Ты примешь Христа, конунг.

В палате стало тихо, как в могиле. Кто-то из воинов покосился на идолов к торце зала, кто-то из викингов сделал защитный жест, подняв руки к небу и изобразив руну «альгиз». Женщина с раскосыми глазами прижала кулак к губам. Сам Харальд побледнел так, что веснушки на его лице стали видны, как пятна крови на снегу.

— Лжешь, — прошептал он.

— Не оскорбляй меня, конунг, и не перебивай, — сказал Сергей. — Я еще не закончил. Я назову тебе год. Это будет не этот год и не следующий. Пройдет три зимы. Три долгих зимы, конунг. И когда ты вернешься в Ютландию — не как завоеватель, а как христианский король, помазанный франкским епископом, — ты привезешь с собой двоих.

— Кого? — выдохнул Харальд.

— Двух монахов. Их имена начертаны на той кости, что упала к дальнему краю стола, — Сергей указал пальцем на дощечку с руной «ансуз». — Одного зовут Ансгар, другого — Антберт. Это они омоют тебя водой, это они начнут крестить твоих людей — тех, кто останется с тобой, и тех, кто придет потом. И даже когда ты умрешь, имя их останется в землях данов. Ансгара назовут апостолом Севера. Запомни это слово, конунг: апостол.

Харальд сидел неподвижно, вцепившись в подлокотники кресла. Костяшки его пальцев побелели. Потом он медленно перевел взгляд на своих хирдманов, на ярлов, на купцов, на гостей — все они смотрели на него и ждали, что конунг сделает: прикажет убить дерзкого чужеземца или придумает что-то поинтереснее.

Но Харальд удивил всех.

— Ты знаешь имена, — глухо проговорил конунг. — Имена людей, которых я никогда не видел. Как?

— Я же сказал — я годи, — пожал плечами Сергей. — А годи видят не только то, что есть, но и то, что будет. Вопрос в том, конунг, готов ли ты это услышать.

Харальд не приказал убить Храфна. Он не приказал вообще ничего. Вместо этого он поднялся с кресла, шатаясь, как пьяный, хотя выпил не больше двух рогов меда за весь вечер, и молча вышел из зала через заднюю дверь, туда, где темнели полки с припасами.

Хирдманы зашептались. Кто-то бросил в сторону странного годи недобрый взгляд, кто-то, наоборот, подвинул ему кувшин с пивом — знак уважения или задабривания. Но никто не посмел сказать годи ни слова, тем более, что сам Харальд ничего ему не сделал и не сказал. Все здраво рассудили, что с годи не стоит ссориться, ведь он может наслать на любого порчу или, того хуже, — смерть. Просто скажет хулительный нид — и все.

Маклауд, вставший рядом со своим ярлом, коснулся его локтя и прошептал тихо-тихо, одними губами:

— Бежим сразу или подождем, когда нас начнут убивать?

— Сейчас убивать нас никто не будет, — ответил