Дочь медведя, или Предсказанная перевёртышу - Оксана Чекменёва

с какими глазами я перед его родней предстану? Нет уж. Не нужно мне другой семьи, мне своей хватит. У меня был папа Клык, самый лучший папа на свете. И есть тетушка, братик и сынишка – мне достаточно.

– Сынишка? – удивился Томас. – У тебя есть сын? И где он сейчас? С твоей тетушкой? Только не говори, что где-нибудь в приюте!

– Еще чего! – возмутился Клещ, вынырнув откуда-то снизу на столешницу. – Вот он я, никуда не делся. Риони меня подобрала слепым щенком, когда моих родителей и весь остальной помет дикие лисы загрызли. Папа Клык ее вырастил, а она – меня.

Томас облегченно выдохнул и заулыбался.

– Я уж подумал – нужно срочно за твоим малышом ехать, забирать, где бы он ни был. Да и тетушку заодно.

– Тетушка – это я, – пояснила Лапка окружающим. – Мы с Риони ровесницы, но, когда впервые встретились, я была уже взрослой, а она совсем малышкой.

– А имя прожорливого братца даже я знаю, – усмехнулся ректор. – Впрочем, то, какой он отличный защитник, видел своими глазами.

– Не ты один, – улыбнулась Рэнди.

– Мы противостояли с ним общему врагу, – тихонько засмеялся Гейб, а я вспомнила тот эпизод с Велоной и задумчиво посмотрела на Томаса.

– Это ведь ты меня за свою спину переставил, да? Я ведь так и не поняла, как там очутилась. И виной вовсе не этот… ад… адер… который «с перепугу».

– Адреналин, – подсказали мне из-за пазухи.

– Да, он. Я в тот момент вообще ничего не боялась.

– А вот я перепугался до безумия. Я бы легко увернулся от когтей оборотницы, и тут перед ней вырастаешь ты, такая крохотная, хрупкая и беззащитная.

– Ты даже не побоялся выдать себя, – усмехнулся Гейб. – Хорошо, что все в тот момент на меня смотрели, а не на тебя. Ничего не заметили.

– Не такая я и беззащитная, – напомнила я очевидное. – У меня есть темная магия.

– И ты была готова ее применить у всех на глазах? – Император, чуть прищурившись, внимательно посмотрел на меня. – Веря, что за это могут казнить?

– Я в тот момент об этом не думала. Потом жутко перепугалась, конечно.

– Что за вопрос? – Мастер Дэн удивленно посмотрел на императора. – Та оборотница на Томаса когтями замахнулась. Девочка же не знала, что он неуязвим.

– И ты была готова убить за него? – все так же, пристально глядя на меня, уточнил император.

– Убить? – Я попыталась вспомнить, что чувствовала в тот момент. – Нет, вряд ли. Но лапу отрубить могла. Ей бы ее все равно целители приживили.

– Лапу отрубить? – удивился кто-то из перевертышей. – Когда в кого-то попадает темная магия, она испепеляет его целиком.

– Это если ее не контролировать, – дернула я плечом. – А моя мне давно подчиняется, с самого детства. Я использовала бы ее… как меч. Мечом можно убить, можно ранить, а можно просто обезоружить.

– Темная магия настолько тебе подчиняется? – это кто-то из драконов спросил.

– Да. Я много ею пользовалась, научилась делать то, что мне нужно.

– Дважды интуит! – восхитился мастер Дэн.

– А не могла бы ты нам рассказать, Риони, как именно ты использовала запрещенную темную магию? – чуть подавшись вперед, поинтересовался император.

И я поняла, что придется сознаться в самом постыдном…

Глава 20. Амнистия

День двенадцатый. Воскресенье

Но начать я решила с нейтрального.

– Я использовала свою темную магию, когда мне нужно было что-то… уничтожить. Убрать.

– И что же именно ты уничтожала? – Император буквально сверлил меня взглядом.

– Да разное. Сорняки на грядках, лишние деревья, когда место под огородик освобождала, дно у ручейка углубляла, чтобы воду было брать удобнее. Жилье для нечисти делала – норы и дупла. Валежник после бурь убирала, если тропы заваливало. Старые капканы, оставшиеся с времен до заповедника, уничтожала. Уборку делала – просто приказывала тьме сожрать пыль и грязь. Многое делала, всего и не упомнить.

– Обалдеть! Просто обалдеть! – тихо выдохнул кто-то. Я не видела, поскольку не могла отвести глаз от императора, он словно бы удерживал меня взглядом.

– Это не все, – сделал вывод мой собеседник.

– Иногда я с помощью тьмы защищалась от диких животных, которые забредали к моему домику. Я не убивала – это же заповедник, – но знала, как ранить так, чтобы отпугнуть. А если тупое зверье все равно перло на меня или мою нечисть – я могла и лапу отрубить.

– Это самооборона! – воскликнула Габриель. – Не считается!

– Не считается, – кивнул император, соглашаясь, и я мысленно выдохнула. Хищник с отрубленной лапой все равно не жилец, так что, зверей в заповеднике я все же иногда убивала. Пусть не специально, не ради охоты, но убивала. А чаще их добивала моя нечисть. – Но это тоже не все.

Как он узнал?

– Император Мелануир – менталист. Среди прочего, – шепнул мне Томас. И я поняла, что скрыть главное не получится.

– Еще я с помощью своей магии… воровала. – Глаза отвести у меня все же получилось, и я опустила их, глядя на стол, на ковер, куда угодно, только не в эти внимательные глаза, не позволяющие соврать. – Срезала замки или проделывала дыры в стенах, чтобы животные могли забраться внутрь.

И замолчала, ожидая всеобщего осуждения. Потому что воровать – это плохо. Я это знала. Но умереть от голода и холода еще хуже.

Было тихо. Никто меня не осуждал, во всяком случае – вслух.

– И что конкретно ты крала? – уточнил император. В его голосе я осуждения тоже не услышала, только любопытство.

– Много всего, – каяться, так уж каяться, тем более перед менталистом. И я начала перечислять, мысленно загибая пальцы. – Два одеяла, плащ, три пары ботинок, кофту, два платья, три пары штанов, четыре рубашки. Лопату, мотыгу, ведро, два ножа, моток веревки, три огнива, котелок, сковородку, кружку, ложку. Соль, муку, трех курочек и петушка, зерно для них. Семена для огорода. Восемь книг. А расческу, мыло, сухарики и еще немного одежды мне нечисть принесла в первый год – я тогда в город не ходила еще.

– И… за какой промежуток времени ты все это… украла? – голос императора стал странно хриплым, как прежде у мастера Дэна.

– За восемь лет, пока папа Клык был жив. Потом в приют попала, а после него стала своей новой магией зарабатывать, не темной.

– То есть с восьми до шестнадцати лет? – уточнил кто-то из мужчин. Я кивнула. – А выглядела в свои шестнадцать на сколько?

– Лет на двенадцать. Я когда пришла в приют, сказала, что не знаю свой возраст, потому что считать умею только до десяти. Мне на глазок написали,