Императорский пион - Лю Ляньцзы

ребенок часто беспокоил меня в те дни перед трагедией? Почему у меня случился выкидыш после пары часов вдыхания «Радостного аромата» и часа, проведенного на коленях? Почему после выкидыша Вэнь Шичу обнаружил в моем теле следы мускуса, а Линжун заговорила тогда о благовониях фэй Хуа?

Мускус?! Меня пробрала сильная дрожь, руки и ноги сразу ослабли. Но я заставила себя сидеть прямо и спросила у лекаря:

– Вы нашли в этой мази мускус, не так ли?

– Матушка… – прошептал он.

– Расскажите мне правду, – потребовала я, сжав кулаки.

– В этой мази… содержится довольно много мускуса. Когда он попадает в организм через раны на теле, это равноценно тому, как если бы вы ежедневно принимали его внутрь с едой или питьем. При этом у мази сильный цветочный аромат, который маскирует запах мускуса. Такое средство мог придумать только тот, кто хорошо разбирается в запахах. – Вэнь Шичу сцепил руки перед собой. – Возможно, за этим стоит вовсе не наложница Ань. Это лишь догадки вашего скромного слуги. Эта мазь находилась в вашем дворце, и кто-то мог подмешать в нее мускус…

Линжун лично приготовила эту мазь, и я держала ее подле себя, используя каждый день. Вряд ли кто-то другой мог к ней подобраться. К тому же в этом случае злоумышленнику надо было добавить такое количество мускуса, чтобы запах не привлек моего внимания, а для этого необходимо обладать определенными знаниями.

Интересно, она сама до этого додумалась или кто-то ее подговорил? Откуда такая сильная ненависть, что она не пощадила даже ребенка, росшего в моей утробе?

По спине пробежал холодок, сердце наполнилось бурлящей ненавистью, а в груди все сжалось. Меня затошнило так резко и сильно, что содержимое скудного обеда мгновенно оказалось на полу. Вэнь Шичу, не обращая внимания на грязь, помог мне подняться и отойти, а Хуаньби бросилась убирать следы приступа.

– Матушка, вас сильно тошнит? – обеспокоенно спросил лекарь.

Он усадил меня на стул, и я, сгорбившись от бессилия, холодно усмехнулась:

– От людей меня тошнит сильнее. – Взглянув на старого друга, я негромко добавила: – Я искренне ей верила и переживала за нее, а она все это время притворялась. Разве я не самая глупая женщина на свете?

– Если наложница Ань настолько коварна, то, кто знает, может, она обманула не только вас.

Я посмотрела в окно, но голова закружилась от яркого солнечного света. Дождавшись, когда головокружение пройдет, я спросила у лекаря:

– А сестрица Мэй об этом знает?

– Ваш слуга не посмел рассказывать о таком.

– Она ни в коем случае не должна узнать. С таким характером ей будет очень сложно сдержаться и не натворить глупостей. Если это и правда дело рук фэньи Ань, то она, несомненно, плетет интриги и против Мэйчжуан. Тем более она стала еще уязвимее после того, как я оказалась в таком положении. Ей будет трудно справиться в одиночку.

Вэнь Шичу кивнул.

Я вспомнила еще кое о чем и сказала:

– Прошу, передайте сестрице Мэй, чтобы она ни при каких обстоятельствах не вступала в спор с императрицей или фэньи Ань. На этом все, вы можете быть свободны. Я устала, мне следует отдохнуть.

Хуаньби подхватила меня под руку и повела в спальню, чтобы помочь улечься.

– Госпожа, если фэньи Ань виновата в вашем выкидыше, почему вы не позволите цзеюй Шэнь действовать по обстоятельствам? Почему вы должны терпеть ее выходки?

Я прилегла на кровать, смахнула пот с висков и начала обмахиваться веером.

– В сложившейся ситуации все, что я могу сделать, это посоветовать Мэйчжуан быть осторожной. А что, если и ее втянут в этот кровавый омут? Если я позволю ей поступать по своему усмотрению, это может привести к ее смерти.

Хуаньби раскраснелась и резко заявила:

– Меня волнует только ваше благополучие, госпожа.

– Лучше ступай и дай мне спокойно отдохнуть.

Хуаньби поклонилась и ушла. На душе у меня было неспокойно. Хотя нас с Линжун не связывали такие тесные узы, как с Мэйчжуан, с которой мы дружили с детства, но я все равно считала, что мы близки, пускай и держались немного отстраненно. Но я никогда ее не обижала!

Сколько же зла таится в человеческом сердце?! Я неспешно обмахивалась веером, хотя руки мелко дрожали. Линжун… Линжун… Перед глазами резкими вспышками возникали картины прошлого. Я снова видела вышивку с озябшими воронами, над которой она трудилась, тоскуя по моему брату; слышала песню «Золотые одежды», с помощью которой добилась благосклонности императора; видела, как она плывет по озеру, исполняя прекрасную песню, в то время как я впала в немилость; думала о том, как она рассуждала, кому же император благоволит больше всего; вспоминала, как императрица советовала мне обязательно использовать целебную мазь от шрамов. Все эти моменты из прошлого проносились в моей голове, складывались в единую картину и подтверждали мои подозрения.

Тогда я не обратила внимания на эти мелкие детали или намеренно не думала о них, но теперь они обрушились на меня непрерывным потоком.

Неужели императрица и Линжун сговорились? Какое соглашение они заключили? Я полагалась на государыню, а она строила козни за моей спиной, взяв себе в помощницы Ань Линжун. В конце концов, фэй Хуа умерла за их грехи.

Меня переполняла ненависть. Мне было настолько тошно, что я с треском сломала веер в своей руке.

Ночью мне стало жарко, и я долго ворочалась с боку на бок. Наконец, не выдержав мучительной жары и тягостных переживаний, я поднялась и босиком вышла в коридор. У окна с развевающейся на ветру полупрозрачной занавеской спала Хуаньби. Она задремала у края стола, утомленная тем, что после смерти Лючжу ей в одиночку приходилось дежурить около моей спальни и просыпаться посреди ночи, когда у меня возникала внезапная жажда или мышцы сводило судорогой.

Лунный свет, пробиваясь сквозь листья, распадался на отдельные лучи, которые и освещали темный коридор. Груши давно отцвели, и теперь на их ветвях висели небольшие зеленые плоды, напоминающие сжатые детские кулачки. Прохладный ночной ветер принес с собой аромат опавших цветов и приподнял подол моего ночного платья, которое уже не скрывало мой пятимесячный живот.

Я вспомнила, как во время первой беременности проводила дни под этой грушей. Тогда деревья были усыпаны белыми цветами, как снегом, а их аромат опьянял. Радость, наполнявшая в те дни наши с Сюаньлином сердца, была подобна мимолетному весеннему сну. Она исчезла так же быстро, как юность, ушедшая навсегда.

Вторая беременность была настолько мучительной, что меня не покидал страх. Я изо дня в день боялась, что худшее еще впереди.