Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

— Да-да! — восхищённо воскликнула ужаска. — Я вовсе не против! — Она приняла позу. — Мой портрет! Нарисованный самим великим Мифорезом! Господи боже! Кто же будет настолько глуп, чтобы от этого отказаться? Рисуйте на здоровье! Увековечьте меня, великий мастер! Не стесняйтесь!

Легендарное врождённое тщеславие ужасок! Ты ведь это знаешь, Хахмед? Хотя они печально известны тем, что своим видом доводят до слёз детей, а порой даже закалённых взрослых, большинство из них собой очарованы так же, как самовлюблённый театральный актёр — собственным отражением в зеркале. Я достал из плаща карандаш.

— Ах, боже мой! — воскликнула ужаска. — Я ведь ещё даже не представилась! Как невежливо. Сюда так редко кто-нибудь заглядывает, что я растеряла все хорошие манеры. Это тоже своего рода профессиональная болезнь. — Сидя, она слегка присела в реверансе. — Меня зовут Инацея. Инацея Анацаци.

При имени Анацаци я слегка вздрогнул.

— Очень приятно! Э-э… Ваша фамилия Анацаци? — озадаченно спросил я. — Вот как… Вы, случайно, не родственница ужаски по имени Инацея Анацаци? — Это само у меня вырвалось, я ничего не мог с собой поделать.

— Я знала, что вы это спросите! — торжествующе воскликнула ужаска. — И мне даже не пришлось прибегать к ясновидению. Я, помимо прочего, знаю из ваших книг, что вы знакомы с Инацеей. Она мне троюродная кузина. Мы даже довольно долго жили вместе. И поныне нас связывает тесная письмовражда.

— В самом деле? — спросил я. — Вы сейчас сказали «письмовражда»? Наверное, вы имели в виду «письмодружба».

Ужаска захихикала. — Нет — вражда. Хо-хо! Именно так. Так ужаски называют близкую переписку, в которой страсти кипят. Потому что, будем честны: во многих переписках обсуждаются спорные мнения. И порой дело доходит до ножей! Так что слово «письмодружба» вообще-то лживо, верно? Давайте называть вещи своими именами! Поэтому мы считаем «письмовражду» более подходящим словом.

— Да, по крайней мере честно! — признал я.

Вот это было совпадение! Я находился далеко-далеко от Книгорода. Я пересёк весь замонийский континент, переправился через пролив. И один из первых маяков, куда мне здесь позволили войти, принадлежал не просто ужаске — нет, она ещё и состояла в родстве с Инацеей Анацаци! С твоей лучшей подругой-ужаской, дорогой Хахмед! Ну разве это постижимо? Ты хоть немного поражён? Чувствуешь, как невидимая лента судьбы приковывает нас друг к другу? Разве это не романтично?

— Да, в письмах мы грызёмся из-за чего угодно! — бодро продолжила ужаска. — Политика, культура, ужаскизм, мода, сплетни — да всё на свете. Назовите тему — и у Инацеи с Инацеей найдутся по ней противоположные мнения. А дальше начинается вот что: мнения становятся убеждениями. Убеждения — доводами. Доводы становятся оскорблениями. Оскорбления — ругательствами. Ругательства — ужаскиными проклятиями. И это только начало! Иногда мы неделями забрасываем друг друга письмами с угрозами. Или посылаем друг другу посылочки с отборными мерзостями внутри. Чайчий помёт, жабья блевотина — всякое такое. Потом снова успокаиваемся. Миримся. Меняем тему. Пока опять не грянет! И тогда всё начинается сначала! Вот как устроена ужаскистская письмовражда. — Она гордо ухмыльнулась.

— Любопытно, — отозвался я. — Звучит как-то увлекательнее, чем, э-э, обычное почтовое общение.

— Это куда творчеснее обычного сюсюканья. По сути, вид искусства. — Ужаска схватилась за сердце. — Но плохо действует на давление! У меня всякий раз сердце к горлу подскакивает, когда я нахожу в почтовом ящике посылочку от Инацеи. А если оттуда ещё и живая летучая мышь выпорхнет, тогда… — Она возбуждённо замахала руками.

— Не могли бы вы посидеть немного спокойнее? — попросил я. — Мой набросок…

Ужаска послушалась и села как свечка. — Мы учились в одной школе, — сказала она. — Инацея и я. В интернате для ужасок.

— Для ужасок существуют интернаты?

— Да, конечно. В Замонии их три. И все в Хутценских горах. — Она хрипло рассмеялась. — Ужаски тоже достигают того возраста между детством и юностью, когда родителям больше всего хочется интернировать их на тюремной ферме вместе со сверстницами, пока худшее не минует. Ужаскитет. Так у нас называют этот кошмарный жизненный период. Сами знаете: гормоны, прыщи, гнойные мешки, любовные страдания, волосы в странных местах, резкие перепады настроения. Словом, ужаскитет. Эти исправительные колонии для ужасок-подростков и называют «интернатами для ужасок». Есть ли от них педагогический эффект? Да и нет. Во всяком случае, совсем не тот, о котором мечтали основатели этих интернатов. Это уж точно. — Она прикрыла рот рукой и захихикала по-девичьи.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я. — Не могли бы вы поменьше двигаться?

Ужаска скрестила руки и устремила взгляд в прошлое. — Если запереть дюжину ужасок на вершине ужаскитета на долгий срок в общей рабочей и спальне — что получится в конце? Воспитанные молодые взрослые с ужаскиным аттестатом зрелости? Нет. Получится дюжина воинственных юных ужасок с опытом употребления дурманящих средств, заключивших тайный союз на всю жизнь. — Она снова рассмеялась, на этот раз нарочито бунтарски. — А-ха-ха-ха! Старшие ужаски могут быть склонны к одиночеству, но от своих корней они не отрекаются никогда! Никогда! Родственные связи и дружба юности — для всякой ужаски святые вещи. Интернаты — вот причина, почему у воинственного ужаскизма такая прочная основа. Почему наша система тайных союзов действует даже после того, как мы годами жили порознь на огромном расстоянии. Ты училась в таком-то ужаскином интернате в таком-то месте? У дипломированной ужаски Какеётам? Я тоже! Иди ко мне на грудь! Давай заварим беленовый чай и испечём мухоморный пирог! Да, вот так и устроено ужаскино сестринство на всю жизнь. Одна ужаска другой уха не откусит — знаете эту поговорку? Вашим братствам и студенческим союзам с этим не тягаться, вы, неужаски.

— В цельности ужаски я никогда бы не усомнился, — с глубоким убеждением ответил я, продолжая сосредоточенно работать над её портретом. А это оказалось куда труднее, чем я думал.

Инацея Анацаци хлопнула ладонью по столу. — Какими бы средствами они ни пытались выбить это из нас, у них ничего не выйдет.