Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

такое. Затем все расходятся, ничего не сделав. И ещё одно нераскрытое кобольдское дело отправляется в архив. Но это входит в работу кобольдского полицейского. Нужно быть стойким. Позже обычно выясняется, что люди сами куда-то засунули кошелёк или ключи либо несколько пляжебегов разграбили кладовую. Но никто из-за этого публично не стал бы сомневаться в существовании кобольдов. Никогда».

«Понимаю, — сказал я. — Кто верует, будет блажен».

Ужаска развела руками. «Вот именно! С другой стороны, разве это не прекрасное свидетельство эйдернорнской терпимости? Они делят свой маленький остров даже с народами, которых вовсе не существует. Кто ещё может похвастаться таким в этом мире, враждебном ужаскам?»

Ужаска налила себе ещё чаю, а я с тревогой разглядывал портрет, каким он был сейчас. Покажи я ей его сейчас — она осыплет меня проклятиями ужасок. Меня прошиб пот.

«К тому же куда проще, — продолжала сетовать ужаска, — свалить постоянные исчезновения людей или животных на каких-нибудь водяных троллей или ветровых ведьм. Раньше и нас, ужасок, считали за это виновными. Лишь когда люди продолжали исчезать, хотя ужасок на острове уже давно не осталось, всё это прекратилось».

Я насторожился. «Неужели с Эйдернорна и впрямь так много людей необъяснимо исчезает? Я узнал об этом в музее. И прочёл в газете».

«Ещё как. Даже крупные предметы — лодки или корабли в море. На суше — целые кареты, вместе с кучером и пассажирами. В последнее время всё чаще».

«Но ведь эти происшествия не всегда приписывают только мифологии острова — или Квакваппе? — вставил я, чтобы слегка блеснуть своими свежеприобретёнными познаниями об Эйдернорне. — Эйдернорн — место опасное, об этом совершенно официально сообщают даже в музее. На людей нападает ядовитая или кусачая морская живность, рыбацкие лодки заглатывают гигантские осьминоги, целые дома уносят смерчи. Разве этого недостаточно для объяснения загадочных несчастных случаев?»

При упоминании Квакваппы ужаска слегка вздрогнула и отмахнулась. «Разумеется, и это тоже. А ещё глупость людей, которые подвергают себя таким опасностям. Ходят по отмели во время прилива или эйдербласта. Купаются в действующих гейзерах и всё такое». Ужаска покрутила острым указательным пальцем возле виска. «Эйдернорнской администрации этого объяснения достаточно. А мне — нет».

«Нет?» — удивлённо спросил я. — «Так у вас есть другое объяснение?»

Ужаска долго смотрела на меня искоса, словно по моей внешности оценивала мою верность и скрытность.

«На Эйдернорне есть вторая природа, — наконец ответила она странно бесцветным голосом. — Природа над природой. Не фольклорная чепуха вроде волновых эльфов или илистых русалок, а нечто весьма конкретное. И всё же неосязаемое. Неосязаемое в самом буквальном смысле слова».

«Что вы имеете в виду?» — спросил я, озабоченно разглядывая нелестный портрет. Дело было не в том, что он у меня не получился, а в том, что Инацею Анацаци я, собственно говоря, очень даже хорошо уловил.

Ужаска выпрямилась. «Я знаю об этом недостаточно, чтобы иметь собственное мнение. Я всего лишь чаепомётолог. Вам следует спросить других смотрителей маяков. Тех, что ведают вещами повыше, чем я».

Она всё чаще говорила загадками. Неужели среди смотрителей маяков существует иерархия? И что означало это пустословие о «второй природе»? Мы ведь не забредали на эзотерическую почву? К ней, к несчастью, питает слабость каждая ужаска, как тебе известно, мой лучший Хахмед.

Ужаска вдруг вскочила со стула, подошла к одному из окон и распахнула его. Внутрь ворвался нахальный запах чаечьего помёта и ещё пуще отравил воздух в комнате. Вероятно, она назвала бы это «проветриванием».

«Эйдернорнцы твёрдо верят во всякую всячину, которой вовсе не существует, — сказала она. — Но одновременно отрицают вещи, которые могут ежедневно видеть собственными глазами. Они поклоняются невидимому и несуществующему. И в то же время не замечают главного. Хотя оно висит прямо над их головами».

«Что вы хотите этим сказать?»

Ужаска указала в окно.

«Облака! — обвиняюще воскликнула она. — Они видят их каждый день. Они висят прямо над их толстыми черепами. Но те предпочитают не замечать их. Опускают головы и таращатся в землю».

«Облака?» — спросил я, точно меня ударило током. — «Вы тоже находите их столь примечательными? Они завораживают меня с самого прибытия. На меня они почти производят впечатление чего-то…»

Ужаска резко перебила меня, захлопнув окно. Она выглядела так, словно сама испугалась своих последних слов. Казалось, она то краснела, то бледнела. «Я сказала слишком много», — пропыхтела она, неся чашку к раковине. Голос её совершенно изменился: теперь она говорила резко и отрывисто. «Слишком много».

Она, казалось, бранила себя, звеня посудой. «Вот что бывает, когда неделями почти ни с кем не разговариваешь. Стоит подвернуться случаю — и тебя всякий раз переполняет». Она вернулась к столу и, тяжело дыша, скрестила руки на груди. «А портрет? — резко сменила она тему. — Он готов?»

«Н-н-н… нет», — неуверенно ответил я. — «Он, э… он…» Я в панике взглянул на лист. Он выглядел как объявление о розыске преступного огородного пугала. Я никак не мог показать ей его таким.

«Ну-ка покажите! — потребовала ужаска. — Я хочу его увидеть. Пожалуйста!»

Внезапно меня осенило. «Это невозможно», — твёрдо сказал я.

«Что? Почему?» Она ядовито сверкнула на меня глазами.

«Потому… потому что он… ещё несовершенен. Моя художественная честь не позволяет мне показывать его таким. Мне нужно ещё, э… доработать его. Довести до совершенства. Ему недостаёт последнего штриха. Могу я прийти ещё раз в ближайшие дни? Чтобы вручить вам результат?»

«Разумеется! — улыбнулась ужаска. — Вы и вправду тот неподкупный перфекционист, о котором все говорят!»

«Вот именно! — подтвердил я. — Никаких полумер! Всегда сто двадцать процентов». С облегчением я убрал карандаш.

Ужаска проводила меня к лестнице. Едва мы добрались туда, она вдруг вырвала у меня из рук альбом для рисования, который я всё ещё держал. Она отступила на шаг, чтобы рассмотреть свой портрет. У меня едва не остановилось сердце.

Она долго и внимательно изучала рисунок: то распахивала глаза, то щурилась, держала его то на вытянутой руке, то прямо перед носом, словно у неё