Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Никогда! Я целую вечность не видела Инацею, но мы постоянно пишем друг другу убийственно ядовитые письма, в которых обсуждаем крайние позиции ужаскизма, доходя до самоистязания, и поносим друг друга на чём свет стоит. Забрасываем друг друга действенными проклятиями, ни на волос не отступая от своих взглядов. И не считаясь с потерями. — Ужаска тяжело вздохнула. — Но если бы Инацея завтра попросила меня сгореть за неё на костре — я бы сделала это немедленно. И даже не спросила бы почему. Я проклинала бы её во веки вечные, пока пламя пожирало бы меня. Но сделала бы это, и глазом не моргнув. Вы понимаете?

— Нет, — искренне сказал я. — Не понимаю.

— Мы, ужаски, и сами себя не понимаем! — воскликнула ужаска, раскинув руки. — Это невежество в высшем совершенстве. — Она сверкнула на меня фанатичным взглядом. — Ещё чайку из чаек?

— Э-э, нет, спасибо! — Я отмахнулся и сделал вид, будто продолжаю рисовать с гениальным видом. Но ничего подобного не было. Я как раз заметил, что едва ли существует что-нибудь невозможнее, чем извлечь из лика ужаски льстивый портрет. — А это вроде закона? — спросил я, чтобы выиграть время. — Что в каждой башне непременно должны вести исследования?

Инацея задумалась. — Скажем так: это неписаный закон. Моральная обязанность каждого смотрителя маяка. Общественная задача, которую он исполняет без принуждения и без ропота. Это древнейшая традиция, которую никто не ставит под вопрос. Никто уже толком не знает, как она вообще возникла. Но ни один смотритель не занял бы маяк, не посвятив себя одновременно изучению какой-нибудь области. Чем она глуше и неизведаннее, тем лучше! Так мы вносим вклад в многообразие местной культуры, искусств и наук. Это так же важно, как охрана видов. Наша островная культура — нежное растеньице в суровом климате. — Ужаска страдальчески простонала.

— Почему так? — Это меня по-настоящему заинтересовало. — Почему гуманитарным наукам здесь приходится так тяжело?

— Эйдернорн — остров крайностей, — продолжила она, стараясь показать мне свою лучшую сторону, хотя таковой у неё не было. — Не только в отношении погоды и ландшафта, но и по части духовного климата. Люди здесь либо чрезвычайно образованны, либо чудовищно невежественны. Либо всецело одухотворены, либо совершенно ленивы мыслью. Между тем почти ничего нет, никакой умственной середины. Одни исследуют что-нибудь, другие верят во что-нибудь. Большинство эйдернорнцев предпочитает работать руками, немногие остальные — головой. Абсолютная элита головных работников ютится в маяках. Обычный островитянин предпочитает не проблематизировать вещи. Пресловутая народная вера! На Эйдернорне она особенно сильна.

— Вот как? — рассеянно спросил я. Портрет тревожил меня всё сильнее. В таком виде я не мог ни за что показать его ужаске, не навлекши на себя неисцелимое проклятие. Но чем дольше она несла вздор, тем больше у меня было времени хоть немного его подправить.

— Эйдернорнцы верят почти во всё, чего не видно, — продолжила ужаска. — Главное, чтобы оно либо было невидимым, либо сверхкрошечным, либо так хорошо пряталось, что его никогда не увидишь. Тогда средний эйдернорнец поверит в него без колебаний. Нередко даже с фанатической убеждённостью. Волновые русалки, пляжные эльфы, илистые духи, дюнные кобольды, отмельные черви, эфирные духи, туманные ведьмы — на этом острове все они реальны. Чем недоказаннее, чем менее проверено, чем неизученнее, тем лучше. Здесь почти считается предосудительным верить во что-то, что можно увидеть и схватить руками.

Ужаска, казалось, душила длинными пальцами невидимого человека прямо перед собой. — Тогда это была бы не вера, а знание. Упаси боже! Знание! Тьфу! Оно годится разве что для заносчивых яйцеголовых в маяках. Гордый эйдернорнец обращает свою веру исключительно на нечто непостижимое. — Она отпустила свою невидимую жертву.

— В самом деле? — спросил я. Я понятия не имел, к чему клонит это старое пугало. Я стёр несколько бородавок, но это ровным счётом ничего не дало.

— Так что будьте осторожны, когда говорите с эйдернорнцами об их невидимых сожителях! Ясно? Стоит усомниться всего в одном дюнном кобольде — и у вас на шее уже серьёзная трактирная драка или судебный процесс. Тут они шуток не понимают! Знаете, что на Эйдернорне есть кобольдская полиция?

Я покачал головой. — Нет. Не знаю. Что такое, э-э, кобольдская полиция?

Ужаска вздохнула. «Это отдел специальных расследований городской стражи Эйдергарда. Особое подразделение, которое занимается только делами кобольдов».

«Делами… кобольдов?»

«Да. Это уголовные дела — чаще всего мелкие кражи, незначительный вандализм, едва доказуемые взломы и тому подобное, — в которых пострадавшие убеждены, что стали жертвами кобольдской преступности. На Эйдернорне ни для кого не тайна, что ещё ни одно кобольдское дело не было раскрыто так, чтобы пострадавший остался доволен. Но служащие всё равно обязаны расследовать каждое такое дело. Таков закон».

Теперь усмехнулся и я. «Вот как?» — переспросил я.

«Ну… сперва они опрашивают людей, находившихся поблизости от места преступления: „Не видели ли вы кобольда возле места преступления в такое-то и такое-то время?“ Или спрашивают подозреваемых: „Есть ли у вас связи с преступными кобольдами? Вращаетесь ли вы в кобольдских кругах? Не состоите ли вы в родстве, свойстве или романтической связи с ранее судимым кобольдом?“ Иногда они ставят кобольдские ловушки с лакрицей — кобольды якобы без ума от этой солёной дряни. Или ищут под микроскопами мельчайшие следы — ведь кобольды, как известно, довольно маленькие. Они исследуют кобольдий помёт, который, впрочем, чаще всего оказывается мышиным. Ну и так далее, всё в таком роде. В конце расследования они обычно приходят к пострадавшим и утешают их: „Нам очень жаль, но кобольдам, к несчастью, удалось скрыться и, вероятно, покинуть остров. Мы вынуждены сдать дело в архив, поскольку кобольды теперь находятся вне пределов нашей юрисдикции. Или утонули“. Они прикидываются некомпетентными служащими, от которых кобольды ускользнули, понимаете?»

Ужаска постучала себя по лбу.

«А потом ещё дают себя пооскорблять за нерадивость и халатность: „Вы ещё называете себя кобольдским полицейским?“ — ругаются люди. — „Не смешите меня! Да вы кобольда не узнаете, даже если сядете на него! А он вас за зад укусит! Да вы с этими кобольдами заодно! Коррумпированный кобольдский дружок!“ Ну да, и всё