Тысячи Осеней. Том 2 - Мэн Сиши

– До меня доходили слухи, что в последнее время на долю главы Яня выпало немало несчастий. Увы, я не принадлежу к числу вольных людей цзянху и оттого не смог вам ничем помочь, но я рад видеть вас живым и здоровым, и теперь у меня на душе спокойно.

Затем он повернулся к Шэнь Цяо:

– Почтеннейший Шэнь, ваш возвышенный облик до сих пор не померк в моей памяти, а жители Чанъаня с восторгом передают из уст в уста рассказы о ваших свершениях. Однако со дня нашей разлуки вы стали еще величественнее!

Встреча со старым знакомцем не стала для Шэнь Цяо неожиданностью, к тому же ради него они с Янь Уши и прибыли в Чанъань. Он поклонился в ответ и с улыбкой заговорил:

– Вы слишком любезны, гогун Суй. Говорят, что именно благодаря вашей незримой поддержке в тот день мне вместе с седьмым господином удалось благополучно покинуть столицу. Сей ничтожный даос еще не отблагодарил вас за помощь.

Пулюжу Цзянь лучезарно заулыбался в ответ:

– Такие пустяки не стоят благодарности!

Он представил Шэнь Цяо одного из находившихся в комнате мужчин:

– Это великий сановник, императорский секретарь Чжэн И.

Другой господин в представлении не нуждался – то был еще один старый знакомец Шэнь Цяо, Бянь Яньмэй, старший ученик Янь Уши. Завидев учителя, он тоже шагнул вперед с поклоном, а заметив устремленный на него взгляд даоса, улыбнулся ему и поднес руки к груди в знак почтения.

Янь Уши отбросил обычную надменность и приветливо обратился к Пулюжу Цзяню:

– Я получил письмо от старшего ученика: вы столкнулись с трудностями?

Обменявшись приветствиями, все расселись. Пулюжу Цзянь горько усмехнулся:

– Все так. Трудности – еще мягко сказано. Я сколько ни ломал голову – так ничего и не придумал. Вот и пришлось набраться дерзости и побеспокоить вас, глава Янь.

В деле управления государством Юйвэнь Юнь оказался весьма плох, однако искусство стравливать людей между собой и устранять неугодных освоил в совершенстве. Расправившись с дядями, он нацелился на сановников и первым делом обратил взор на своего тестя, суйского гогуна Пулюжу Цзяня.

Пулюжу Цзянь был не таков, как Юйвэнь Сянь: он не захотел сидеть сложа руки и покорно ждать смерти. Весьма вероятно, что он давно уже замыслил мятеж, не желая склонять голову перед таким ничтожеством, как Юйвэнь Юнь. С виду он по-прежнему относился к государю со всем почтением, однако втайне начал готовиться к бунту. Первым делом он связался с военачальниками, дабы привлечь на свою сторону силы, прежде подчинявшиеся Юйвэнь Сяню: после смерти циского князя все преданные ему люди оказались у императора под подозрением, жили в вечном страхе и, едва завидев протянутую руку Пулюжу Цзяня, тут же поспешили за нее ухватиться. А затем гогуну Суй удалось привлечь на свою сторону и многих придворных – в том числе Чжэн И.

Но Юйвэнь Юнь не был совсем слеп. Пусть он не мог найти доказательств вины самого Пулюжу Цзяня, зато мог срывать гнев на его дочери – императрице. С каждым днем он обращался с ней все хуже и хуже, непрерывно оскорблял и бранил, а потом и вовсе начал грозить ей смертью. Она спаслась лишь благодаря матери: жена Пулюжу Цзяня, Дугу-ши, явилась ко двору и вымолила дочери пощаду.

Пулюжу Цзянь тяжело вздохнул:

– Несколько дней назад императрица праздновала день рождения. Его величество не захотел устраивать пышное торжество, лишь пожаловал ей кое-какие вещи да дозволил моей супруге войти во дворец и навестить дочь. Нам передали, что императрица хочет повидать братьев, и супруга взяла с собой двух старших сыновей, дабы те тоже поздравили сестру. Однако вышло так, что после встречи с императрицей ее мать под пустячным предлогом вывели из покоев, а затем сообщили, что императрица будто бы слишком соскучилась по братьям и оставляет их разделить с ней трапезу. Супруга просила о встрече с дочерью – ей отказали, она слезно взмолилась перед его величеством – но ее попросту прогнали из дворца. С того самого дня я больше не видел ни императрицу, ни старших сыновей. Сейчас я даже не знаю, что с ними.

Иными словами, дочь и двое из пяти сыновей гогуна Суй – старшему из них только-только исполнилось девять – оказались у Юйвэнь Юня в заложниках.

Рассказывая о недавних событиях, Пулюжу Цзянь с трудом сохранял самообладание – он страшно переживал за детей, а в голосе звучала искренняя любовь:

– Я перепробовал все, но даже слезные мольбы не тронули императора – он не желает отпускать сыновей и упрямо стоит на том, что они сами захотели остаться с императрицей. Дворец же охраняет наставник Сюэтин, да и других мастеров боевых искусств там видимо-невидимо. Боюсь, они могут навредить детям, если попытаться прорваться силой. Я никак не ожидал, что Юйвэнь Юнь зайдет так далеко, и мне ничего не оставалось, кроме как обратиться за помощью к вам, глава Янь!

В комнате воцарилась мертвая тишина – упади игла, и ту бы услышали. Янь Уши едва заметно усмехнулся и неторопливо заговорил:

– Быть может, мои слова придутся вам не по нраву, гогун Суй, но сказать их я должен. У вас все готово, не хватает лишь, как говорится, восточного ветра. Потеряете двух сыновей – у вас останутся еще трое, сия утрата ни на что не повлияет. Будьте тверды – и Юйвэнь Юнь больше ничем не сможет вам угрожать.

Янь Уши судил обо всем с присущими ему хладнокровием и безжалостностью. Вот и сейчас он клонил к тому, что испокон веку тот, кто желает сотворить великие дела, должен отринуть и отца, и мать, и друзей, и родных, а уж тем паче детей. К тому же у Пулюжу Цзяня были и другие сыновья, а сам он находился в расцвете сил, и ничто не мешало ему завести новых детей. Иначе говоря, он мог смело бросить вызов Юйвэнь Юню, не оглядываясь на заложников.

Шэнь Цяо хоть и не одобрял подобный подход, предложение Янь Уши его нисколько не удивило – иного от Демонического Владыки он и не ждал. Если и было чему изумляться, так это тому, как изменилось его отношение к даосу в последнее время.

Кроме Шэнь Цяо при разговоре присутствовали еще Чжэн И[50] с Бянь Яньмэем. Бянь Яньмэй, как ученик Янь Уши и воспитанник неправедной школы, не видел в речах наставника ничего предосудительного – он и сам зачастую проявлял не меньшую жестокость. Чжэн И, которого Пулюжу Цзянь считал закадычным другом, наверняка тоже не был образцом добродетели – он промолчал, но и возражать не стал, про себя