Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Ри перевела взгляд на меня.

– Да, они хорошие мальчики. – В ее ответе не было никаких эмоций. И ни малейшей благодарности.

Ри взяла со стола ягоды, задумчиво подержала перед собой.

– Вы замужем за wašíču.

– Да. Мой муж – Карл-Мартин.

– Рубен сказал, в вашем доме есть картина с Иисусом?

– Да, она досталась мужу от бабушки. Это единственное, что он привез в память о ней со своей родины на востоке страны.

Она поглядела на меня, затем на ягоды. Поставила их обратно на стол и вытерла руки висящим в углу полотенцем.

– Надеюсь, вы не вели с ними никаких христианских бесед?

Она даже не спросила, как вообще мальчики оказались в нашем доме.

Плохой день

Леви

Я думал, Рубен будет счастлив вернуться домой. Но он был ужасно сердитым. И все ходил со сжатыми кулаками.

– Рубен, не говори пока ничего про čhaŋnúŋpa, – попросил я. – Мы хотим сделать дедушке сюрприз.

Но Рубен злился. И корчил свирепую рожицу, как у медведя.

– А я хочу ему сказать.

– Нет. Uŋčí Ида велела подождать. Она сказала, что вручить ее надо торжественно, со всей честью.

– Я не люблю Uŋčí Иду.

– Нет, любишь. Ты просто сейчас сердишься.

– Я хочу показать дедушке khéya на čhaŋnúŋpa.

– Я тоже хочу. Но Uŋčí Ида велит подождать.

Говорил я тихо. Не хотел, чтобы услышал дедушка. Он шел впереди с мистером Стейнбахом, мистером Дэнтоном и братом Джеймсом. Они пошли в обход дома. Мистер Стейнбах придерживал дедушку за локоть, чтобы он не упал.

Рубен глухо рычал и топал, как медведь. Он снова начал меня злить. Он думал только о своем. Я решил перевести его мысль на что-то другое.

– Почему ты не разговариваешь с Мистером Боунсом? – спросил я. Пес бежал рядом с нами. Он прихрамывал. И у него была грустная морда.

– Я не люблю Мистера Боунса.

– Нет, любишь. Он твой друг.

Рубен еще сильнее сморщил лицо и низко опустил голову. Он не хотел мне отвечать.

– Ну, тогда почему бы тебе не спеть песню про Старика Реку? – Я решил переключить его мысли на пение. Рубен, когда поет, всегда делается счастливым.

– Я ее забыл.

– Нет, не забыл. Ты никогда ничего не забываешь. Ты пел ее вместе с братом Джеймсом.

– Я не люблю брата Джеймса. Он гадкий.

– Да я в жизни не встречал человека лучше, чем брат Джеймс!

– Он гадкий.

Тут уж я вовсю разозлился на Рубена. Уперся на своем – и хоть ты тресни!

Мужчины остановились за домом. Они стояли тесно друг к другу. Мистер Дэнтон глядел грустно. Мистер Стейнбах помогал дедушке, придерживая его под локоть.

– Нам надо подойти помочь дедушке, – сказал я.

– Нет. Я хочу остаться здесь.

Он сел на землю и упрямо скрестил руки. Мистер Боунс лизнул его в лицо. Рубен от него отмахнулся.

– Рубен, ну почему ты сегодня такой? Разве ты не рад встретиться с мамой и дедушкой?

– Сегодня плохой день. Мне он не нравится.

Я всегда стараюсь быть хорошим старшим братом. Всегда подавать Рубену правильный пример. Но сейчас он уперся не на шутку. Я сел на землю рядом с ним. Рубен сердито рыкнул и отвернулся.

– А помнишь, как ты обрадовался, увидев дядю Старую Реку там, где его машина застряла? Помнишь, как тебя обнимали мама с дедушкой, когда мы вернулись? Сегодня очень хороший день.

Брат вынул из кармана свою каменную khéya, повел ее по земле. Губами он изображал моторчик.

Я обхватил его рукой. Дедушка всегда говорит, что, если грядет ссора, надо проявлять спокойствие. Я постарался пропустить мимо ушей издаваемые им звуки, прижал брата к себе.

– Хорошая у тебя khéya, – сказал я.

– Я люблю эту khéya.

Это было первое «люблю» за последнюю перепалку.

– А твоя khéya любит гулять по Мистеру Боунсу?

Рубен провел фигурку по собачьей спине. Мистер Боунс завилял хвостом.

– Если мы не побежим догонять дедушку, то лучше пойти в дом.

Рубен весь приник ко мне. Я почувствовал, как у него рвутся наружу слезы.

– Почему ты плачешь, Рубен?

– Я не хочу, чтобы они уезжали.

– Кто?

– Все.

– Но они не могут здесь совсем остаться. Им надо домой.

Он уткнулся головой мне в грудь и разрыдался, громко всхлипывая.

– Вот почему сегодня плохой день.

Она была никакой

Ида

С первого момента я поняла, что эта Ри тяжелый человек. Она не выказала ни малейшей благодарности за то, что Лилли с Карлом-Мартином сделали для ее сыновей. Мне тревожно было за Лилли.

Я внимательно оглядела кухню. Чашки с блюдцами стояли перевернутыми, чтобы не налетела пыль. Отдельной стопкой лежали сложенные скатерти. Тарелки были чисто белые, точно в школе. Вымытые, они стояли на полке, привалясь друг к другу, точно деревья на ветру. На стенах ни каких-либо картинок, ни сушеных трав. Не было и вазы для цветов.

Кухня женщины должна быть полна любви и радости. А эта скорее напоминала кухню в больнице или в интернате. Место, лишенное жизни.

– У тебя такой прекрасный порядок на кухне, – сказала я. Мне хотелось согреть это место теплом своих слов.

– Я слежу за чистотой, – сухо отозвалась Ри.

Большим ножом она шинковала морковь. Резала грубо, без всякой заботы и внимания.

Я знала, что она никак не может быть скверной женщиной. Я знакома с ее сыновьями. Они очень хорошо воспитаны. Меня вдруг осенило, что, может быть, ее саму растили в основном мужчины?

– Пусть, может, Лилли нашинкует? Она любит нарезать овощи, – предложила я. – А ты сделаешь для Рубена свой особенный wagmíza-wasná. Я знаю, он очень его ждет.

Лилли находилась через стол. Услышав мои слова, она отпрянула к стене. Ей совсем не хотелось что-либо делать в доме этой женщины.

– Иди же, Лилли. Так будет замечательно работать вместе.

Лилли всегда привносит на кухню дух любви. Когда мы были совсем юными, она частенько приезжала в дом моих дедушки с бабушкой и с удовольствием помогала готовить обед, делать разную выпечку. Едва она оказывалась на кухне, там воцарялась радость. Во время работы она обычно пела. Вот только на этот раз Лилли не собиралась петь. Она чего-то дожидалась. Да и все мы просто ждали.

И мне это не нравилось. Когда у людей лишь ожидание, там нет доверия. Потому я и захотела объединить нас совместной работой. Решила принести на эту кухню радость.

– Поведай-ка мне, моя милая Ри, как ты готовишь wagmíza-wasná? Это бабушка тебя научила? – Индейцы все с удовольствием рассказывают о своих бабушках.

Однако Ри сделалась еще холоднее, чем прежде.