Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Слова эти сказаны были сердито, с ненавистью. И сразу кухню словно окутало мраком.

– Ох, детка ты моя! – сочувственно воскликнула я. – Что же случилось?

– При ней я не стану рассказывать, – кивнула Ри на Лилли.

Я взяла ее за руку:

– Не надо так. Лилли мне как родная сестра. И когда твои мальчики одни заплутали, она приняла их у себя как родных сыновей. Ты должна бы ей доверять.

– Я не могу доверять тому, у кого дома висит картина с Иисусом.

Тут я почувствовала, как в Лилли вскипает гнев.

– Эта картина принадлежит моему мужу, – заговорила она. – Когда он ее видит, то вспоминает свою бабушку. Вы что, хотите, чтобы я отняла у него память о бабушке?!

Ни разу я еще не слышала, чтобы Лилли говорила таким тоном. Сейчас в ней не было ни капли страха.

Я решила немного смягчить атмосферу в комнате.

– Лилли говорит совершеннейшую правду. Да, Карл-Мартин wašíču, но он хороший человек. Он в первую очередь думает о других. Он всегда мне помогает и нисколько этим не хвалится. И ничего не требует для себя.

Ри вырвала из моей ладони руку.

Видно было, как в Лилли бурлит черное негодование. Никогда я этого за ней не наблюдала.

– Я не указываю своему мужу, как жить, – сказала она. – И он мне тоже не указывает. Я живу по заветам матери и бабушки. А он может жить так, как сам считает нужным. Я замужем за человеком, а не за картиной на стене.

Она положила нож на стол и встала. Гнев ее словно заполонил всю комнату.

– Я приехала к вам со всем уважением. Я привезла ваших сыновей домой. Я стирала им одежду, кормила их за своим столом. Я относилась к ним как к собственным детям и, заботясь о них, всегда помнила о вас. И теперь я отдаю их вам живыми и невредимыми. Передаю вам их в руки, точно ценный подарок. Скажите своему дедушке, что для меня была большая честь побывать в его доме. И я сейчас же уезжаю.

Уж этого я никак не могла допустить! Я знала, Лилли вовсе не затем сюда приехала.

Я решительно подкатила кресло к самой двери.

– Так, девочки! Сестры мои! – Я взяла каждую за руку. – Послушайте, что я вам скажу. Когда от вас требовалось, вы обе отдавали этим мальчикам все до последнего. Вы не должны теперь становиться малодушными. Раскройте друг другу объятия. Создатель не для того свел вас здесь вместе, чтобы вы ссорились из-за какой-то картины на стене.

Но Лилли отдернула от меня руку.

– Эта женщина меня оскорбила! – возмутилась она. – Она оскорбила моего мужа. Она обошлась с нами, гостями, без уважения!

– Лилли, Лилли! – стала увещевать я. – Она защищает своих мальчиков. Она ведь не знает тебя.

Но Лилли и слышать меня не хотела.

– Я не привыкла, чтобы меня оскорбляли! – И направилась было к двери.

Но я ее не пропустила.

– Не позволяй своему гневу ожесточить сердце. Сядь, пожалуйста. Ради своей любимой подруги Иды. Останься. – Я понимала, что она чувствует себя оскорбленной. Ри вела себя неправильно, но я не стала этого говорить. Надеялась, что Лилли пропустит это оскорбление мимо души.

Лилли надолго умолкла, задумавшись. Мальчики снаружи болтали, смеялись, взвизгивали. Наконец она заговорила – только со мной, а не с Ри. Голос у нее был негромкий, но твердый.

– Я люблю этих ребят. И не могу оскорбление объяснить любовью. Но ты, Ида, самая близкая моя подруга. И останусь я только ради тебя.

Я заметила, что Ри прислушивается. Трудно было понять, о чем она думает. Долгое время она сидела молча. Словно взвешивала свои слова. Чтобы не высказать что-то необдуманно.

Наконец она медленно заговорила. Притом речь ее была не менее твердой.

– Я не хотела вас оскорбить. Вы замужем за wašíču. И я не знаю, что у вас на душе. Но я тоже поступлю так, как просит Uŋčí. Вы можете остаться, если вам угодно. И послушать то, что я расскажу. Но вам этого не понять.

Я схватила обеих за руки.

– Philámayaye, девочки мои! Благодарю вас. Вы так меня порадовали!

Из-за чаши на полке Ри достала фотографию. Эта чаша отличалась от других, имевшихся на кухне. Она была вырезана из дерева.

Фотография была пожелтелой и потрепанной. На ней изображена была winúȟčala[111] с темной кожей и очень печальными глазами. На плечах у нее лежало одеяло.

Ри положила эту фотографию на стол перед Лилли.

– Вы говорите про свою мать и бабушку. Вы режете морковку. Собираете chokecherries. Улыбаетесь, берясь за работу. А вот это – моя uŋčí. Она не могла ни резать овощи, ни собирать ягоды. Она не могла говорить. Она не способна была даже назвать свое имя. Она могла только сидеть. Так что вы вообще можете об этом знать? – Она придвинула фото ближе к Лилли. – Взгляните на нее. Что вы видите?

– Я вижу, что она добрая, – ответила Лилли. Видно было, что ради меня она старается держать себя в руках.

– Она не была доброй, – резко ответила Ри. – Она была никакой.

Она сунула фотографию в карман, словно хотела уберечь свою uŋčí от глаз Лилли. Мне это не понравилось. Казалось, кухню заволокло еще большим мраком.

– Знаете, сейчас самое время зажечь шалфей, – сказала я. – Лилли, достань-ка ракушку. Она у меня в сумке.

Лилли вытащила из сумки раковину морского ушка, заложила в нее сухую траву. Вместе мы не раз это проделывали.

– Можешь его поджечь, моя милая Ри? – Мне хотелось, чтобы наши руки соединились в одном деле.

Ри запалила шалфей. Потянувшийся от него дымок быстро развеялся по комнате. Стал разгонять тягостную черноту.

– А теперь добавь немного «сладкой травы».

Лилли подсунула в ракушку и ее.

– Я очень долго ее берегла, – сказала я. – Эта трава досталась мне еще от дедушки. Она способна призывать добрых духов.

Ри подпалила и «сладкую траву». Руки у нее стали уже двигаться спокойнее. Она чтила старые обычаи.

– А теперь, Лилли, дай сестрице Ри перо.

Лилли вытащила из сумки орлиное перо и передала Ри. Их руки соприкоснулись. На это я и рассчитывала.

Ри стала развеивать пером дымок. Я произнесла короткую молитву.

– Ну вот, здесь теперь больше мира и добра, – покивала я. – А теперь, моя милая mašké, расскажи нам, что случилось. Почему ты так сказала о своей uŋčí?

Ри положила снимок обратно на стол. Еще помахала пером над «сладкой травой».

– Я не люблю об этом рассказывать. Не