Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

письма. Когда она узнала о приговоре, вынесенном Норфолку, ее охватили огромная печаль и чувство вины. Но его казнь дважды откладывалась – Елизавета пользовалась своим правом королевы отменять смертную казнь, – и Марии захотелось понять ход мыслей своей соперницы. Почему она колеблется?

После болезни Елизаветы был издан новый приказ о казни Норфолка. И снова казнь не состоялась. Шрусбери безмолвно протянул Марии копию приказа Елизаветы.

«Полагаю, что лучше семь раз отмерить, нежели один раз отрезать, а потому приказываю своему лейтенанту отложить казнь до дальнейших распоряжений. Причины сего не должны быть названы, чтобы не произошло чего-либо непоправимого.

Любящий вас монарх,

Елизавета, королева».

Документ был удостоверен подписью Сесила и фразой «11 апреля 1572 г., исполнено Ее Величеством королевой, собственноручно, об отмене казни г. Н. Доставлено в 2 часа утра».

Означает ли это, что Елизавета неспособна казнить герцога? Неожиданно Мария поняла, что это вполне возможно. Да это и неудивительно.

Она была в безопасности. И Норфолк бы тоже в безопасности. Ничто не может угрожать им. Елизавета оказалась ни на что не способным победителем.

Мария воспрянула духом, когда в Шеффилд пришла весна. Стало теплее, и ревматизм допекал ее уже не так сильно. Она не могла налюбоваться на покрывшуюся зеленью землю, то тут, то там появляющиеся цветы. Распространился слух о переезде в Шеффилдское поместье, здесь планировалось провести уборку и ремонт. Поместье, расположенное в охотничьих угодьях, было наиболее подходящей летней резиденцией.

К тому же это место сложнее охранять, а значит, и лазеек будет больше.

Энтони отлично справлялся с переправкой писем; никто не подозревал мальчика, тем более что его семья всегда была дружна с Шрусбери. Ему нравилось изобретать новые ходы, проделывать углубления в пробках и засовывать водонепроницаемые пакеты в бутылки. Самым его удачным изобретением была идея использовать черную бумагу, в которую заворачивали письма и прятали их в темной уборной; это именно то место, где люди не склонны засиживаться или внимательно осматриваться вокруг.

Мария расправила юбки и вытащила свой дневник, спрятанный в корзине для шитья. Она сидела в беседке – так она называла лужайку в Шеффилдском поместье с растущими на ней лилиями, посреди которой стояла обложенная дерном скамейка. Она взглянула на набухшие на ветвях почки – нет, сирень не расцветет еще недели две. А когда это произойдет, какое будет благоухание!

У ее ног резвились три щенка, радуясь возможности побегать на природе. Она назвала их: Сулажман, Дулер и Суси: Утешение, Грусть и Забота. Они были чудесны, и к тому же Дулер вовсе не был похож на скорбящего.

– Я назвала тебя Дулер, потому что ты почти черный, – сказала Мария и почесала щенка за ухом. – Но по натуре ты весельчак.

Щенок вильнул хвостом и принялся жевать рукав ее платья.

– Прошу тебя, не делай этого. Мне не так-то просто обрести новую одежду.

Она достала ручку, поставила чернильницу на большой камень, чтобы щенки не смогли ее опрокинуть, открыла чистую страницу дневника и начала писать:

«8 мая, лета Господня 1572

Месяц Богородицы. Набухли почки, и вот-вот появятся листья. Они, как и я, были скованы, но пережили зиму, мороз и темень. А я все еще пребываю в этом состоянии. И не знаю, наступит ли лето.

Прошло пять лет, как я вышла замуж за Босуэлла, и почти пять лет с момента, как мы расстались. Уже долгое время я не знаю о нем абсолютно ничего. Думаю, его все еще держат в Мальме; я написала его матери, старой леди Босуэлл, в надежде, что она хоть что-то о нем знает. Каждый день я молюсь за него, более того, несколько раз в день, и часто вижу его во сне, хотя сны стали какими-то смутными. Нет того поглощающего жара, который обычно охватывал меня по ночам. И все же мои сны не призрачны, я как будто грежу наяву. Я пытаюсь послать ему свои мысли, я верю, что они дойдут до него через моря и каменные стены. Я знаю, он поймет мое стремление организовать себе „благородное избавление“ путем обещания выйти замуж.

Я расстегиваю ворот и дотрагиваюсь до бриллианта, подаренного Норфолком; я думала, что это мой пропуск на свободе. Но теперь это всего лишь напоминание об отчаянии. Слава богу, Елизавета продолжает щадить его. Очевидно, она не желает проливать кровь. Это такое откровение для меня – неужели опыт, полученный в Шотландии, до такой степени испортил меня? Кровь не была более священна, и у каждого был наготове кинжал, который он был готов воткнуть в сидящего рядом с ним за обедом. Даже люди, служившие Господу, занимались травлей. Кровь – это единственное, что они понимали.

Несомненно, я здесь в большей безопасности. В этой стране не принято совершать предательские убийства. Единственным таким убийством была смерть Эйми Робсарт, но, скорее всего, здесь нужно было убрать с дороги препятствие для женитьбы. Конечно, я, как и все, принимаю меры, чтобы меня не отравили. Но это всего лишь предосторожность, не более. Прежде чем есть или пить что-либо, я опускаю туда рог единорога, который является хорошим противоядием.

Я считаю, что пребываю сейчас в трауре, поэтому и одеваюсь соответствующим образом. Я ношу все черное и позволяю себе лишь белую вуаль и кружева. Я скорблю по утерянному трону, по утерянному мужу и свободе. Меня пытаются заставить носить яркие наряды, но я их не надену. Пусть они видят меня в черном и постоянно помнят, что они со мной сделали. Пусть подумают об этом.

Ежедневно два часа я уделяю молитвам. Не все, кто служит мне, – католики, поэтому мои молитвы должны быть приемлемы и для протестантов; именно такие молитвы я и выбираю.

Что касается моей собственной молитвы, какие удивительные изменения она претерпела! Я пытаюсь постоянно разговаривать с Богом, чтобы Он не мог упрекнуть меня: „Неужели ты не можешь уделить мне один лишь час?“ Но время шло, и я поняла, что на моем пути слишком много ухабов, что эта страна – страна долин и ущелий. И я прошла здесь через четыре этапа. Первый, когда на моем сердце лежала огромная тяжесть, ум был в смятении, а тело настолько обессилело, что не принадлежало мне, и тогда мое общение с Богом было лишь формальным. Сидя перед распятием, я лишь читала молитвы, произносила слова. Четки. „Патер Ностер“. Часослов. Бог был далеко от меня, внушал мне благоговение, и я допускала Его лишь в некоторые уголки моей жизни. Я