Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

могут, и Данилу с Иваном, то бишь Борисовичей, не любят и тоже презирают, потому что те не на своем месте оказались. Здоровые, мордатые, да глупые. Все, у кого голова на плечах, мечтают о том, как бы им под Москву попасть, чтобы в мире жить, детей рожать и царю Ордынскому вовремя дань платить. – Василий для убедительности кивнул: – Слово даю: мир принесу на землю нижегородскую. Все супостаты заткнутся. И при мне супротив Орды никто не пойдет. Только послы с мешками серебра и сундуками с золотом приезжать будут, тебе кланяться.

– Славно говоришь, князь Василий. Язык твой сам как золото.

Вдохновленный своей же речью, Василий поднял вновь наполненный заботливой прислугой кубок и разом выпил его:

– Фу! – выдохнул он. – Так что скажешь, великий хан?

Тохтамыш поглаживал острую, тронутую сединой бородку.

– Подумать я должен, князь Василий. Завтра разговор продолжим. А подумать, клянусь Аллахом, есть над чем.

2

Через месяц Василий Дмитриевич, великий князь Московский, возвращался домой еще и наследственным хозяином Нижнего Новгорода, а с ним Городца, Мещеры, Торусы и Мурома. Расщедрился хан Тохтамыш, растопил его сердце московский вассал и друг. А ведь Торуса и Муром никогда и не принадлежали потомкам Мономаха, а были уделом князей Черниговских. Но хан рассудил так: на князя Василия Дмитриевича он может положиться, а вот на остальных в полной мере нет, а на кого и совсем не сможет в роковой-то час. Впереди была новая война с Тимурленгом, и кто ведает, как повернут те русские князья, которых он толком и не знает, которым в душу не успел заглянуть. Что от них ждать? А вот князь Василий, – хоть и молодой, но мудрый не по годам, – как ни крути, был свой человек.

Корабли шли тяжело, на веслах, противоборствуя сильному течению Волги, устремленной всей мощью к далекому Каспию, оставшемуся за спиной. Но и гребцы княжеские были хоть куда – богатыри-молодцы. В таких руках, после двухнедельного плаванья, и мечи пушинками станут. Еще и петь успевали – вот какая сила в груди бурлила у молодцов.

Красота стояла повсюду упоительная. Желтели волжские леса по обеим берегам Волги. Осень вступала в свои права. Плескались темно-свинцовые волны с короткими белыми загривками, разбивались о борта головной княжеской ладьи с резной птицей Феникс на горбатом носу. Задувал пронзительно свежий ветер, трепал шевелюры гребцов.

– А Улану-то я завидую, прости Господи, – хитро молвил Добрыня, стоявший у борта со своим князем. Он кивнул назад: – Тешится подлец!

На втором струге плыл татарский царевич Улан – Тохтамыш дал его князю Василию с тем, чтобы Оглан по всем правилам возвел Василия Дмитриевича на великокняжеский Нижегородский стол. А то московский великий князь на самозванца будет похож: мол, ты, Борис Константинович, вон пошел с трона-то, теперь я тут хозяин. Нет, потомок Чингизида должен был лично созвать всех бояр нижегородских и прочитать перед ними волю хана Тохтамыша. Все должны были сакральную печать увидеть, где написано: «Царь».

А завидовал Добрыня принцу потому, что тот на свой личный струг целый десяток невольниц затащил, небольшой гарем, и сейчас рабыни ублажали его как могли, а могли они многое; да еще музыкантов Улан прихватил. От нытья их инструментов у любого порядочного русского в животе ныло, они в Орде москвитянам надоели хуже смерти, а татарину вот нравилось: родные всхлипы!

– Ты бы тоже мог пару-тройку персиянок и татарок взять, – не менее хитро заметил князь Василий. – А то и пяток. В дорогу-то? Чего не взял? Тохтамыш и полсотни отдал бы – добрым был хан.

– Ну да, наших молодцов смущать? – возмутился Добрыня. – Что я, изверг что ли? Превратить корабль в похабное место? Да и ты бы не позволил, хитрец… Не позволил бы?

– Не позволил бы, – весело и серьезно одновременно покачал головой Василий Дмитриевич. – Не в бровь, а в глаз попал.

– Ну вот, так чего дразнишь?

Василий весело оглянулся на него.

– Посмотреть, как у тебя слюни потекут.

Добрыня Никитич покачал головой:

– Жестокий ты, князь.

– Очень жестокий. Тебе и Орды хватило для этого дела. Красотой берегов наслаждайся, да вином, его у нас – бочек сто или двести.

– Хорошо, что напомнил. Вот пойду щас и напьюсь вволю.

– Ну-ну.

Гребцы пели. Василий Дмитриевич задумался, и дум этих была добрая сотня. Вернее, злая. Тохтамыш верил ему, это хорошо. Но погибни хан в битве, или что другое случись с ним, Орда к Москве враз перемениться может. И встанут все нынешние враги против первопрестольной стеной.

Тем временем оборвался сосновый лес, тянувшийся вдоль песчаного обрыва, и открылся широкий приток Волги по правому от ладьи, идущей вверх против течения, берегу.

Добрыня кивнул на устье реки, разрезанное длинным лесистым островом:

– Помнишь, Василий, речку-то? Как мы по ней уходили? И остров этот?

– Она самая? – отвлекся от своих мыслей Василий Дмитриевич. – Самара? – нахмурился он. – Так, кажется, зовут ее?

– Ага, – отозвался богатырь. – А вон и пепелище – все, что от крепости осталось. От порта булгарского. Как ты их уговаривал бежать на другой берег, купчишек-то, а? – Добрыня рассмеялся: – Помню я того рыжебородого. У меня, говорит, торги, я сто бочек меда привез. Чуть не плачет. А ты ему: вот Хромец твой мед и выпьет, а голову твою дурную в бочке заквасит.

– Помню его, – отозвался князь. – Интересно, выжил купчишка-то? Не всем ведь ума хватило перебраться на другой берег.

А этот берег смотрелся голым и одиноким. Сожженный год назад булгарский порт выглядел удручающе: черные остовы крепости только и остались.

– Никто тут строиться больше не хочет, – вздохнул Добрыня. – Весь этот берег Волги кладбищем стал. Слава татарская тут и угомонилась. Но мы от этого только в выгоде.

– Да только насколько угомонилась? Вот ты Хромца-душегуба вспомнил. Мне Тохтамыш сказал после всех пиров и своих дарственных: помни, князь Василий, придет год и месяц, день и час, когда я потребую тебя под свои бунчуки и стяги – пойдем на Тимурленга. Пойдем и порвем его. Голос Тохтамыша до сих пор в ушах стоит. Не шутил хан. Ой, не шутил.

– Видать, мало ему. Ну так с гордыней Тохтамыша никто не поспорит. Тут он у дьявола в первом ряду.

– Точно, – усмехнулся Василий Дмитриевич. – И ведь придется идти, коли позовет нехристь. Не просто же так он мне ярлык дал на Нижний. И теперь полутысячей воинов я уже точно не обойдусь.

– Ну, до этого еще дожить надобно. Когда позовет, тогда и будем думать.

– Тоже верно. Сейчас другие заботы – сердце от них заходится, восторг душит. – Князь Василий ударил