Мономах. Сильный духом - Александр Александрович Ладович

Утишив свое Отечество и наведя порядок в буйном приграничье, Мономах наслаждался миром, тишиной, безграничной любовью. Любовью, которую он испытывал ко всем и всему его окружающему и получал такую же искреннюю любовь от всей Русской земли. Старого доброго князя любили не только люди, но и животные, которые его знали. Вот и сегодня, ранним тихим теплым утром, едва стала растворяться ночная мгла, а великого князя уже нараспев, горланя во все горло, приветствовал сказочно расписной петух. Громко хлопая крыльями, этот домашний соловей взлетел на высокий забор. В первых мерцающих лучах света высвечивался его силуэт: высокий гребень в виде лепестка слегка наклонился, длинные, массивные, закругленные шпоры выдавали его зрелый возраст, несколько длинных перьев хвоста ветками плакучей ивы свисали, и, если бы он стоял на земле, они касались бы ее поверхности.

– Ну, ну, тише ты, озорник, разбудишь всех, – ласково обратился к птице Владимир. – На вот тебе, лучше зернышек поклюй, – добавил князь, взяв из деревянного черпачка и посыпав на землю горсть зерна. – А где тут мои красавицы? – ласково говоря сам с собой, Владимир пошел на конюшню. – Вот ты где, голуба моя. – Князь, улыбаясь, подошел к своей любимой лошади, которую он называл Ласточка. – Ну, доброе утро, счастье мое. Как у вас тут дела? Как спалось? Что вам приснилось? А? Расскажи старику, порадуй меня. – Мономах гладил лошадь, а она, отвечая любящему сердцу взаимностью, прильнула к князю головой.

– Здрав будь, княже. – С пучком травы в волосах подскочил к Мономаху заспанный, молодой, лет двадцати пяти, коренастый, с реденькой бородкой конюх Никита.

– Спасибо, Никитушка, и я тебе здоровья желаю. Ну да ты иди отдыхай, мы сами тут как-нибудь справимся. Да? – Мономах обратился к лошади и снова любя легонько погладил ее по шее.

В паре метров справа, в глубине конюшни, послышались робкие шаги. Из-за матери вышел совсем маленький, на высоких хрупких ножках, кудрявый жеребенок.

– А вот и Солнышко к нам пожаловал. А ну, иди ко мне, обними деда! – улыбнувшись, Мономах подошел к жеребенку, который, видимо, привык к этому человеку и, ничуть не испугавшись, стал хлопать губами по руке князя. – А-а-а… Вот ты о чем, – радостно обратился Мономах к жеребенку, – а я, старый дурак, и забыл совсем. Принес, конечно же, принес. Разве я могу прийти к вам без гостинцев, любушки вы мои. – Мономах вытащил из-за пазухи горбушку хлеба и по кусочку дал Ласточке и ее жеребенку Солнышку. – Ну что, подкрепились? Пора нам и прогуляться. Пойдемте Захара попроведаем. Я вам там еще хлебушка дам, а сам парного молочка испью. Ну, пойдем, что ли.

Владимир надел простенькую уздечку и такое же простенькое старое потертое седло на лошадь и, с легкостью вскочив на нее, неторопливым размеренным шагом двинулся навстречу зарождавшемуся рассвету.

Выехав за город и пройдя через небольшую редкую дубраву, наполненную благоуханием множества летних цветов и трав, великий князь оказался в милом его сердцу месте. Звенящую тишину изредка нарушал крик какой-нибудь проснувшейся дикой птицы. Справа и слева острыми клиньями чуть вперед убегали причудливые силуэты вековых дубов, закругляясь внутрь леса и уступая место расписному полевому ковру. Владимир сейчас был на одном холме, а впереди, минуя глубокую, залитую молоком утреннего тумана ложбинку, на другом высоком холме виднелся неказистый, но в то же время прекрасный своей простотой дом кузнеца. Мономах слегка тронул бока Ласточки, и они стали медленно погружаться в молочную ложбинку. Вскоре Ласточка, не видя растворившегося в этом холодном молоке своего жеребенка, нервно фыркнула, призывая его поближе к себе. Игривый сорванец вынырнул слева от Ласточки и, не рассчитав расстояние и свою скорость, слегка врезался матери в бок прямо рядом с ногой Владимира.

– Куда ж ты так разогнался, чудо ты мое кудрявое, – любя обратился князь к жеребенку.

Еще через несколько минут путешествия в непроглядной белизне Ласточка достигла низшей точки ложбинки и стала подниматься на холм кузнеца. Из туманного густого облака сначала вынырнула седая княжеская голова, потом показалась Ласточка, а следом за ней выпрыгнул игривый кудрявый малыш Солнышко.

Владимир увидел, что от дома кузнеца отдаляются, вставшие чуть поодаль друг от друга, семь косарей. Их расположение радовало глаз князя, который сам был многодетным отцом. Вдалеке из тумана виднелась лишь кудрявая копна золотых волос старшего из сыновей, за ним, погрузившись в молоко по плечи, шел второй сын, а после него виднелась широкая грудь и такая же золотистая копна волос третьего. Позади него по пояс успел скрыться в холодном тумане четвертый сын. Сохраняя дружный шаг братьев, по колено спрятал ноги в молоке пятый сын. Рядом с широкоплечим богатырем-кузнецом стрыкал травку его меньшой, четырехлетний сынишка.

– Бог в помощь, Захарушка! – ласково обратился великий князь к кузнецу. – Здоровья тебе и сынкам твоим, добрым помощникам! – остановив Ласточку, добавил Мономах.

– Здрав будь, княже! Спасибо тебе за слова добрые! – ответил светловолосый, круглолицый, ласково улыбающийся, высокий, здоровенный кузнец лет сорока.

– Вот с сынками решили на зиму сенца заготовить Муравушке, нашей кормилице, да Сивке-труженику, ну уж и озорника Буяна голодом не обидим.

– Молодцы! Доброе дело вы затеяли. Как говорится, коси, коса, пока роса. А ну-ка, Захарушка, дай-ка старику ручечку-другую пройтись да подсобить вам в этом благом деле.

Захар не отговаривал великого князя, ведь они давно друг друга знали, и потому кузнец относился к Владимиру не как к великому князю, а как к заботливому трудолюбивому отцу. Мономах был частым гостем дружной семьи Захара, поэтому здесь все относились друг к другу по-простому, можно даже сказать, по-родному. Захар с улыбкой подал свою косу Владимиру.

– Отбил лезвие-то, Захарушка? – по-хозяйски, со знанием дела спросил Мономах у кузнеца.

– Обижаешь, княже, как можно не отбить перед сенокосом-то, – просиял кузнец.

– А ну-ка, давай сейчас мы проверим, – с ласковой, все той же хозяйской улыбкой сказал князь.

Мономах снял свои простенькие потертые сапоги, взял косу у кузнеца, плюнул сперва в одну ладонь, потом в другую, потер ими и широкими размашистыми движениями, мастерски орудуя косой, стал уходить в густое туманное молоко.

Через час на сенокос к кузнецу пришла его жена с маленькой дочкой. Они принесли незатейливый, но очень вкусный завтрак.

– О-о-о, Ласточка! Так ты у нас в гостях. А хозяин твой где? – обратилась к спокойно щипавшей сырую траву крупной рыжей, с белесой залысиной лошади великого князя жена кузнеца Любава, высокая, статная молодая женщина с толстой золотой косой и ямочками на