Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

угодивший на Лену, уже полагал себя в крупном наваре, что судьба-злодейка вдруг оказалась милостивой, и Господь, пропуская мимо глаз кабальные условия меновой торговли, все-таки благословлял рискового помора для крупной игры. Что же доставлял Федот Попов в иноземные улусы сначала на коче, а потом на собачьей нарте в долгом пути не однажды вместе с покрутчиками, отвлекаясь на свободные ухожья, чтобы «расшевелить» и свой карман, строил зимовья и ловил соболей: «Семьсот пуд муки ржаной, четыре пуда меди зеленой в котлах, двадцать фунтов одекую мелково и большово; пятьдесят колокольцев кутазов; триста пятьдесят сажен сетей неводных: двадцать скелотов подошвенных, двадцать пять обметов собольих, шестьдесят топоров; два пуда прядена неводного; сто аршин холсту середнего и толстого…»

Мех соболя, за которым гонялись московиты, вознеся его продажную цену в занебесные выси, у якутов и чукчей почти ничего не стоил, разве что сшить из него детские рукавички или обтереться хозяйке чума, спавшей нагишом, когда выползала утром из вороха оленьих и собачьих окуток: а приведя себя в порядок, тот соболий мех выкидывала на мороз иль на потраву псам… Мех соболя был непрочен в носке, скоро изнашивался и терял всякую годность, ибо в суровом житье более пригождались мех оленя, лося, волка, медведя, собаки, енота, барсука и рыси…

Большим спросом у аборигенов пользовались железные иголки; ее можно было обменять на пару соболей. Промышленные торговцы их возили в железных коробках; товар для перевозок укладистый и по цене очень выгодный. Рассказывают случай, записанный около Жиганска. Один человек увидел чукчу в слезах. «Что ты плачешь? – спросил промышленник. – Или умер кто? Может, сын?» – «Да нет, – отвечает страдалец. – Разве бы я стал плакать по сыне? У меня на самом деле большое горе, единственную мою костяную иголку я сломал».

Железные иглы были ценным государевым подарком для ясачных людей и были частью жалованья. Подарком могла быть и одежда.

На Север за Обь в долину Енисея и Таза везли в XVII веке различную одежду не только новую, но и ношеную: цветные зипуны английского и сермяжного сукна, рубахи мужские и женские, шитые золотом, стоившие по тем временам особенно дорого. Кафтан английского сукна с золотыми снурками стоил, по таможенной оценке, пять рублей (такой кафтан был найден в имуществе на острове Фаддея). Кроме того, в поклаже поморов были голубые и синие стеклянные бусы, «бисер и одекуй». «У тунгусов за двадцать голубых стеклянных бус можно было купить слиток серебра, стоивший на русские деньги сорок три алтына и четыреста девять денег (до полутора рублей). Несмотря на ничтожную цену бус, жителям Сибири они казались невиданной роскошью, и когда московиты приближались к якутам, те от радости бросались навстречу, хлопали в ладоши и падали перед казаками на колени, принимая русских пришельцев за богов…

Позже, во времена Беринга, голубые бусы требовали не только жители Сибири, но и обитатели Японских островов. На обмен предлагались кольца, перстни, серебряные, медные и оловянные подвески к женским костюмам, серьги, медные пуговицы, бронзовые зеркала, колокольцы.

«…В 1642 году было отпущено из Якутска на соболиный промысел Леонтием Толстоуховым семнадцать человек, имеющие при себе хлебный запас и снаряжение на сумму около 650 руб. С ними послано было четыреста пудов ржаной муки, два пуда промышленных котлов, пуд олова, четыре пуда свинца, десять фунтов одекуя, пять фунтов бисера, пятьдесят аршин белого сукна, пятьдесят колокольцев кутазов, двести аршин сетей неводных, пуд прядева, пятьдесят промышленных топоров, двадцать камысов лосиных, двадцать обметов на соболя, тридцать варег, двадцать чарок, пять пешен и две сковородки» – это снаряжение любой якутской экспедиции, что снаряжалась за сбором ясака и поисков новых земель на деньги царской казны.

Уж в который раз я возвращаюсь к прежней мысли, что нам трудно представить, как русские крестьяне-промышленники воевали в Сибири, возвращали прежние, потерянные в бесконечных войнах земли, издавна бывшие родовыми, и как печально, что присяжные историки царской России не замечали великих подвигов наших землепроходцев, уткнув покляповатые носы в затхлые страницы чужебесных архивов. О! Сколько дурного натворила куриная слепота академических сидельцев, помутненных западными крючкотворами, сочиняющих и по сей день гнусные небылицы про нравы варварской страны. И усталь-то их не берет, окаянных, такую животную силу и сладость находят в своих побрехоньках, словно бы на этом диавольском стремлении унизить родимого «варвара» и кончается весь смысл их бывания на божией земле. Именами Дженкинсона, Баренца, Брюнеля, Исаака Массы попираются деяния скифов-поморов, их героическое усердие во славу России.

Когда пишут об освоении Сибири, хорошо, если вспоминают какой-то десяток казачьих имен, и тогда возникает сказаньице, похожее на историческую сказку, как вослед Ермаку Тимофеевичу зашли на Обь с десяток казаков и с необыкновенной легкостью, играючи, по волшебному слову поклонили под Москву суровый Восток; и никакой тебе человеческой трагедии, гигантских усилий десятков тысяч бурлаков, плотников, охотников и отходников, ремесленников и промышленников, торговцев и казаков, гулящих людей, что сошли с северной России по недороду и постоянному голоду; когда запустошились в очередной раз на русской земле тысячи деревень, парни кинулись казаковать в Сибирь и разбойничать, искать малую толику житейского счастия, а в это время их матери «казачихи» (если море забрало к себе благоверного) иль ушли по-за угол, нянчить чужих детей, иль батрачить по найму, чтобы заработать на хлебенную краюху и поднять меньшеньких, оставшихся на деревне без присмотра… Юдоль деревенская, как ни расписывай ее, одевая в цветистые метафоры, всегда была истомной; как ни горбать на соседа, вытягивая из себя жилы, как ни выпрашивай у богатени насуленную денежку на пропитаньице, низко поклонясь в благодарности, но ее ведь на век не растянешь, и зубы на полку не спрячешь. Все равно спозаранку ступай, христовенькая, за «кабалою», чтобы дети «не нявгали», дескать, отдам, милостивый, заемные денежки на Ильин день иль вдвое отработаю…

За шесть веков пропали на диком Востоке неведомые десятки тысяч поморян, а остались в памяти и на слуху десятка два имен, которыми нация гордится и по сей день, а народ почитает и даже слагает песни. И большинство этих героев из Мезенской волостки, из Ярославля, Онеги, Устюга и Холмогор. Вот они национальные герои, пример для подражания: братья Стадухины, Гаврила Анкудинов, братья Ружниковы, Семейко Дежнёв, братья Коткины, Откупщиков с детьми, знаменитый Бугор, Пянда, Мотора, Ермак, Хабаров и Атласов – и все они (в своем большинстве) с Мезени, Печоры, с Пинежки и с Двины – настоящие походники скифы-груманлане. И в каждом крупном северном местечке (если мы ценим национальную историю) на центральной площади иль на берегу реки должен стоять памятник помору-груманланину, создателю