Зимние странники - Тоби Клементс

Райвена теперь ни с кем не спутаешь. Закованный в крепкую броню, он сражается боевым молотом на длинном древке. Поворачиваясь, захватывает в подмышку билль нападающего и всаживает головку молота в лицо его владельца, на котором почти нет доспехов. Потом резко разворачивается, принимая удар на клюв молота, быстро перехватывает оружие в другую руку и вонзает острие на другом конце древка в лицо противнику. В один момент он убил двух человек. Не раздумывая, без малейших усилий. И уже снова готов убивать. Но теперь перед ним Томас, и на короткое мгновение тому кажется, что Райвен узнал его и замешкался.

Но если это и так, медлит он недолго.

Райвен бросается на Томаса. Тот делает шаг в сторону, чтобы парировать удар, но, конечно же, это уловка: Райвен намерен ударить снизу. Томас бросается на молот, чтобы погасить силу удара своим телом. Крюк скользит по его груди. Поморщившись, он вонзает лезвие билля в стальной локоть Райвена.

Райвен отброшен назад, но снова наступает. Делает высокий замах, но бьет низко, по колену Томаса. Удар вызывает почти нестерпимую боль в спине. Райвен хочет нанести Томасу короткий удар в лицо, однако тот уворачивается, и молот скользит по шлему. У Томаса дребезжат зубы, во рту ощущается вкус крови, но он жив. Райвен, кажется, удивлен. Томас бросается на него. Делает ложные выпады, заставляя Райвена кидаться то вправо, то влево, целится биллем ему в подмышку. Но спотыкается. Теряет равновесие. Падает. Теряет билль. Райвен вздымается над ним, двумя руками взмахивает молотом. Томас лежит среди мертвых, сам уже почти труп. Пытается откатиться из-под удара. Тела вокруг не пускают, он в ловушке. Но прежде чем Райвен успевает нанести смертельный удар, на помощь Томасу приходит один из воинов Фоконберга. Он крюком цепляет и разворачивает Райвена. Тот на мгновение отвлекается от Томаса, но этого вполне достаточно: Томас кидается к Райвену, зажав в кулаке рондель, дабы нанести ему удар в пах, защищенный латной юбкой. Но Райвен хватает и поднимает его. Они стоят лицом к лицу. Томас прижимается щекой к забралу Райвена, чтобы тот не ударил его головой, а сам высвобождает правую руку и ведет кинжалом вверх по боку Райвена, чтобы нанести колющий удар под мышку.

И тут появляется великан.

У него полэкс. Полэкс, который он забрал у Уолтера. Великан с размаху бьет им Томаса по спине. Удар такой силы, что Томаса вырывает из объятий Райвена и швыряет на груду закованных в броню тел, устилающих землю. Корчась от боли, он падает на спину и лежит, не в силах пошевелиться. Смотрит снизу, как над ним скрещивается оружие; наблюдает, как великан разделывается с двумя солдатами Фоконберга; видит, как Райвен убивает билльмена, который чуть раньше спас Томасу жизнь. Чувствует, как на его ногах распластался какой-то воин. А потом совсем ничего не чувствует. Словно плывет в теплой воде. Все звуки приглушены, будто ему запеленали голову.

И он опять спрашивает себя: может, он умирает?

Он думает о Кэтрин. Хочет умереть с мыслями о ней. Хочет сказать ей, что сожалеет. Сожалеет о том, что умирает здесь. Сожалеет о том, что оставил ее.

А над ним продолжается бой. Рядом падают солдаты. В воздухе брызжет кровь, летают осколки металла и щепки дерева, зубы, что-то кроваво-красное.

Томас смотрит на побоище. Смотрит на падающий снег. И думает про себя: значит, это и есть смерть? Не триумфальное шествие через врата рая, не мучительный спуск в преисподнюю, а только это: отрешенность; вечность, проведенная на поле, где ты погиб; вечность, полная сожаления – раскаяния во всех греховных деяниях и во всех греховных упущениях.

И вдруг он осознает, что может шевелиться. Пальцы его оживают.

Значит, он не умер?

Томас двигает головой. Поворачивается на бок, перекатывается.

В сражении наступает короткое затишье. Противники отходят друг от друга, оценивают ситуацию. Изнуренные солдаты покидают поле брани. Их место занимают свежие силы.

Томас поднимается на четвереньки. В голове только одна мысль: убраться поскорее из этого ада. Он начинает ползти, переставляя одну руку за другой, поскальзываясь на залитой кровью земле, перелезая через трупы в латах, испачканных грязью и кровью. И мертвые – с раздробленными носами, с рассеченными ртами и подбородками – смотрят на него. Среди мертвых лежат и живые. Они плюются кровью, и из ушей у них тоже льется кровь. Томас хватает ртом воздух, и грудь разрывается от боли.

Повизгивая, поскуливая, будто бьющийся в агонии зверь, он ползет мимо солдат Фоконберга, падает на чей-то труп. Кладет голову на нагрудник мертвого воина и закрывает глаза.

Он видел великана. Он узнал тот полэкс. Должно быть, у него сломан позвоночник. Клюв, наверное, на пол-ладони вошел ему в спину. И тем не менее. Вот он. Живой.

Томас поднимается с убитого и снова ползет. Между бездыханными телами глубокие лужи крови – можно утонуть. Все поле пропиталось кровью. Все красным-красно. Он видит билль, зажатый в сгибе локтя одного из убитых солдат, вытягивает его, втыкает в кровавое месиво на земле и, опираясь на древко, встает на одно колено.

Боль ужасная, но не такая сильная, какой должна быть. Томас потихоньку заводит руку за спину, прижимает ее к ране. И издает хриплый смешок. Книга продавца индульгенций. Великан ударил по книге. Томас переносит мешок вперед, смотрит на дыру в кожаном переплете, проделанную клювом полэкса, сует в нее окровавленный палец, который утопает в дыре наполовину.

Его спас прощальный подарок продавца индульгенций.

Слух возвращается к нему. Он слышит лязг металла и крики солдат. Побоище продолжается. Ряды войска Фоконберга снова отступают, откатываются к тому месту, где сейчас стоит Томас. Райвен и его люди напирают, и, если ряды Фоконберга так и будут редеть, северяне прорвут фронт. Они победят, и битва будет окончена. Как только этот фланг будет смят, всю армию возьмут в кольцо, сгонят с холма и перебьют. Кто-то из воинов, возможно, попытается спастись бегством, предполагает Томас, но потом он вспоминает мост. Дальше моста никто не убежит. Там и полягут остатки войска. Вероятно, потому северяне изначально и разрушили мост: не для того, чтобы остановить наступление противника, а чтобы не дать ему уйти.

Не слышно больше подбадривающего рева труб: трубачи либо убежали, либо им велели побросать инструменты и пополнить ряды сражающихся. Впрочем, даже если было бы кому трубить, повиноваться их зову больше некому. У них не осталось резервов.

Так-то вот.

Тот,