Месопотамия - Оливье Гез

высоким и бородатым, напоминающем пророка, политическим агентом Гарри Сент-Джоном Филби, которому было тогда около тридцати. После окончания Кембриджа Филби служил агентом налоговой службы, а потом стал разведчиком в Индии. Полиглоту Филби нравилось погружаться в непривычную для европейца социальную среду. Он много рассказывал Гертруде о племенной культуре и генеалогии арабов, которыми увлекался, а также об Ибн Сауде, который восхищал его силой характера.

После отъезда Лоуренса в Каир нечастое свободное время в Басре мисс Белл обычно проводила в одиночестве. «Не могу вам объяснить, каково это – не иметь никого, никого, кого бы я знала и кто знал бы меня», – написала она одному другу. Иногда Гертруда заглядывала на чай к Коксам, но это было не самым приятным времяпрепровождением: миссис Кокс раздражала ее безумолчной болтовней, а из любителя птиц сэра Перси, напротив, невозможно было вытянуть и слова. Он предпочитал рассматривать чучела пернатых и кормить большого орла летучими мышами, нежели общаться с подчиненными не по службе. Случалось, Гертруда заходила к паре миссионеров-протестантов из Америки, которые хорошо знали юг страны. Воспитанная американка была одной из немногих женщин, с которыми Гертруда могла спокойно разговаривать. Та утверждала, что мисс Белл недооценивает влияние ислама и его течений в этом регионе. Гертруда отвечала, что интересуется людьми, а не религиями, «архаичными системами верований, которым в XX веке не останется места». Но чаще всего после трудового дня Гертруда возвращалась к себе, съедала несколько плодов инжира с йогуртом, купленным у крестьян, оставляя без внимания консервированный язык, и смотрела на россыпь одиноких звезд со своей крыши. Она думала о брате Морисе, мобилизованном на Западный фронт, от которого долгие месяцы не было вестей, о любезных немецких археологах, рядом с которыми она вела раскопки неподалеку от руин Вавилона и которых она, без сомнения, никогда не увидит вновь, о ненавистной ей войне, которая разоряла сердца и континенты. Битва на Сомме продолжалась. Больше двухсот тысяч британских солдат потеряют в ней жизнь за четыре месяца.

Лампу, что разбил Лоуренс, Гертруда нашла на раскопках в Анатолии, как и красавца-мужчину, чье фото выпало из шкатулки. То было лето их знакомства. Гертруда аккуратно склеила эту лампу. Порой – безумная привычка влюбленной – она ставила ее перед собой и рассказывала, как прошел ее день, словно ожидая, что вот-вот появится джинн лампы из «Тысячи и одной ночи». Она стыдилась, что не справляется со своим горем. Ей так хотелось быть сильнее, концентрироваться только на делах. На работе она никак не показывала своих чувств. Ее так воспитали: учили держать эмоции при себе, не изливать душу, обуздывать свою чувственность. Твердили, что, какими бы ни были обстоятельства, необходимо сохранять сдержанность и равновесие, как того требуют приличия. «Женщина черпает силу и очарование в своей загадочности», – повторяли ей. Но влажными осенними ночами, когда Гертруда оставалась одна в своем домике, не в силах читать, писать родителям письма или поливать цветы из старой лейки, под кваканье проклятых лягушек и отчаянный вой собак на нее наваливалась сильнейшая печаль, душили слезы.

Кокс предлагал ей вернуться в Англию на новогодние праздники. Мисс Белл вежливо отказалась. Она с огромным удовольствием обняла бы своих близких и разделила с ними блюдо устриц и тающее во рту фуа-гра, но пока было рано, у нее не было сил возвращаться на родину, населенную призраками и полную воспоминаний. На Рождество в Йоркшире влажно и сумрачно, а от лесов исходит прелый запах. Гертруда была совершенно разбита: ей не хотелось показываться в таком состоянии дома и тревожить родных. Намного лучше было бы посмотреть на какие-нибудь руины или предложить мистеру Филби составить ей в сочельник компанию и прогуляться на паруснике в край болотных арабов[34]. Гертруду всегда спасало движение, поэтому она с нетерпением ждала, когда ее помощь понадобится генералу Моду – его войска только что выдвинулись в наступление из Басры.

6

Исфахан, июнь 1892 года

Британская делегация отдыхала на вилле в армянском квартале. Не спала одна Гертруда. Она зажгла свечу, открыла книгу, но через несколько минут отложила ее, не в силах сосредоточиться. Раздавался крик ночной птицы, стрекотали сверчки, было уже три часа. Гертруда попробовала пересчитать зеленые и желтые керамические плитки, украшавшие потолок ее спальни. Через приоткрытое окно из сада доносились волнующие и нежные ароматы кедров и роз. Гертруда сама не понимала, отчего так странно себя ведет и почему в ее голове путаются мысли – с тех пор, как она с Ласселсами и их прислугой приехала в этот голубой город, она словно окунулась в пучину мечтаний и теперь была далека от реального мира. «Она сама не своя», – прошептала накануне тетушка Мэри кузине Флоренс под сводами караван-сарая. Гертруда то неловко срывала с рук перчатки, то смеялась безо всякой причины. Она ни слова не проронила во время осмотра мечетей с голубыми куполами на площади Накш-э Джахан, огромной эспланаде – одном из ярчайших мест мира, где вереницы верблюдов и толпы бездельников сливались в одну шумную толпу. Гертруда, которая так спешила открыть для себя легендарный город, теперь словно не замечала ни дворцов с изысканными изразцами, ни торговцев, приседающих в своих темных лавках на корточки, чтобы взвесить чай и специи. Не обращала она внимания и на мастеров-мозаичистов, приклеивающих к основе кусочки слоновой кости, меди и золота, словно писцы, склонившихся над своими прилавками. Во время прогулки под тенистыми сводами, когда Гертруду и Ласселсов осаждали настырные уличные торговцы, мисс Белл подумала, что мистер Кадоган сумел бы от них избавиться с большей твердостью, нежели ее дядя, и что он искуснее сторговался бы о цене ожерелья, которое Флоренс купила Гертруде в подарок. «До чего же они утомительны», – вздохнула Гертруда, вновь устраиваясь в кровати. Ей бы так хотелось в послеобеденный зной прогуляться одной по городским садам, отдаться жаре, пьянящему аромату цветущего шиповника, запахам карамели и меда, что исходили от чайных. А еще больше ей хотелось, чтобы мистер Кадоган был рядом или самой прямо сейчас уехать к нему в Тегеран.

«А вдруг это он? – подумала Гертруда, – вдруг это он – будущий отец моих детей, мужчина, с которым я разделю свою жизнь?» Слышны были крики ласточек, светлело небо, занималась заря. Фантазии Гертруды рвались на свободу. В полусне она мечтала о коттедже с красными ставнями, который украшала бы вазами с цветами и фруктами из своего сада на берегу реки, полного лютиков и гиацинтов. Они были бы счастливы вдвоем: Гертруде не хватало мистера