До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

class="p1">– Будет тебе красная дорожка, не сомневайся, – как из погреба, донеслось злорадное пояснение, и незваный гость вышел из-за занавески, держа перед собой пистолет. – Руки вверх, падла!

– Не понял, – произнес Михаил, обращаясь ко мне, – гости в доме, а стол не накрыт. Наташенька, я разочарован. Ты же у меня обычно такая хозяйственная.

– Руки, сказал! – начал нервничать горбоносый, но немного успокоился, когда увидел, что рыжий вышел из кухни и приставил к моему горлу наш кухонный нож.

– Настоящий, что ли? – спокойно поинтересовался Михаил, с любопытством рассматривая оружие противника. – А патроны-то есть или мамка отобрала?

– Вот мозги тебе вышибу, тогда узнаешь, – пытался шутить горбоносый, он никак не мог понять, почему его здесь никто не боится.

– Без мозгов поздно будет. Хотелось бы заранее оценить серьёзность нашей беседы.

Если изначально гости рассчитывали на наш испуг, то сейчас были в некотором замешательстве, которое пытались скрыть. Карательная операция больше походила на плохой спектакль. Теперь уже они сами сомневались, кто в нем настоящие актеры, а кто зрители.

Вдруг Михаил коротко вскрикнул и со страдательной гримасой на лице, причитая, стал медленно опускаться на корточки:

– Ой-ёй-ёй… Чего-то ногу свело… Больно так! Присяду ненадолго, может, пройдет. Санек, дай мне табуреточку.

Гости переглянулись, не понимая, что же им-то делать. Их расчет на внезапность не сработал. Но выполнять задуманный план они почему-то не решались.

Воспользовавшись моментом, Михаил резко рванул на себя самотканый половик, на котором стоял горбоносый. Тот выронил пистолет и неуклюже повалился на пол. Через секунду командир в один прыжок подскочил к падающему, подхватил оружие и стал вязать ему руки первой попавшейся тряпицей. В это же время Сашка, схватив табурет, обрушил её на голову второго. Тот ойкнул и сполз по стене.

Минут через пять оба незваных гостя сидели с подавленным видом и связанными руками на полу, привалившись спинами к старому диванчику, и ждали своей участи. Я даже представить не могла, что теперь будет делать Михаил. Отпустить их он не мог – это показалось бы подозрительным. Но не убивать же своих, они же шли мстить за моё мнимое предательство.

Действия командира мне редко удавалось предсказать. Никто не мог знать, что происходило у него в голове. Мне кажется, Сашка тоже не пытался этого сделать. Он просто улавливал заметные только ему сигналы и слепо повиновался, подчиняясь правилу: «Никакого личного творчества, думаю здесь я». Сразу понятно, кто он, этот «я». Вот и сейчас он вместо разборок потребовал:

– Наташенька, где мой законный ужин? Я со службы пришёл, уставший, голодный. А ты не поцеловала, не обняла, как чужая, в конце концов.

Я засуетилась. Пока накрывала на стол, не заметила, что рыжий подставил мне ногу, и я споткнулась, чуть не выронив чугунок с картошкой. Михаил заметил, молча встал и с силой двинул ему так, что мой обидчик скорчился от боли; потом спокойно вернулся на своё место.

За ужином он рассказывал какие-то байки про сослуживцев, сболтнул, что завтра пообедать не удастся – будет массовая облава на рынке. Потом стал расспрашивать Сашку, починил ли он баню, а то она в последнее время дымила по-чёрному. Потом долго и утомительно перечислял, что закупил по очень сниженной цене на барахолке какой-то хмырь, которого мы и знать не знали, да и познакомиться не жаждали. И словно не было этих двух связанных гостей из леса, которым так и не удалось совершить свой акт возмездия.

Поблагодарив за ужин, Михаил вышел из-за стола и навис над пленными:

– Ну что ж, Наташенька, теперь рассказывай, что за мужики у тебя дома толпятся. Мне уже начинать ревновать, или это по работе зашли?

– Веселый ты… – хмуро буркнул рыжий.

– Это есть, – довольно ухмыльнулся Михаил и, картинно усевшись на табурет напротив, начал рассказывать: – А скоро ещё веселей будет. Скоро всех партизан накроют медным тазом, потому что есть один добрый человечек, который специально был внедрен в отряд. Так вот он и покажет дорожку веселым дядям, у которых в петлице две молнии.

– Эсэсовцы, что ли? – уточнил Сашка.

– Они самые. Застоялись жеребцы без дела. Понагнали их со всего свету. Весь шнапс выжрали заразы. Пусть теперь у партизан самогонкой разживутся.

Сашка заразительно засмеялся. Он явно представил картинку, как вальяжные гогочущие жеребцы в эсэсовской форме лакают из корыта вонючую жидкость, а потом спросил:

– А с этими что делать-то будем? Скоро спать. Они ночью могут спереть чего-нибудь. Вон нож наш чуть не умыкнули.

Я не знала свою роль в этом спектакле и боялась сказать лишнее, поэтому помалкивала. Могла только наблюдать со стороны и старалась быть незаметной. За последнее время любое моё вольное выступление в присутствии посторонних оборачивалось конфузом, поэтому я вовремя вспомнила золотое правило образцовой жены про драгоценное молчание. Это спасло мне несколько нервных клеток.

Михаил подошёл к рыжему и, грубо схватив его за грудки, приподнял. Затем принюхался и спросил:

– Партизаны, что ли? Дымком потягивает. Семья в городе осталась? Братишки, сестренки? Что молчишь-то? Наташ, есть у него кто?

– Да вроде есть два братика. А зачем тебе?

– Чтобы беседа была задушевней. Зачем нам ждать того доброго человека? Дорогу к партизанам и я могу показать. А этот яркий юноша мне поможет.

Тот, побелев, но стараясь сохранить самообладание, отрицательно замотал головой.

– Санек, у нас топор есть? – в создавшемся положении как-то прозаично прозвучало.

Тот удивленно воскликнул:

– Ты чё? – и запротестовал: – В избе нельзя! Сам же только что на нас орал за грязь на крыльце. Давай уж лучше во двор.

– Во двор так во двор… И правда, там воздух свежее, а то надышали тут лесные вояки, не продохнуть.

Они поволокли ошалевшего парня по порогам, оставив второго в ожидании. Я поспешила следом, теряясь в догадках: неужели сейчас случится страшное? Оглянувшись, заметила, как горбоносый нервно теребил самодельные узы, пытаясь освободиться. Я не знала, надо ли на это как-то среагировать или это сделано специально, и решила спасать другого, находившегося в более опасной ситуации.

От увиденной картины у меня сжалось сердце: парень стоял на коленях перед колодой, на которой с утра Сашка рубил дрова. Вокруг ещё остались разбросанные щепки. Мои постояльцы горячо спорили друг с другом, не обращая внимания, что из-за забора высовываются любопытные лица соседей и тут же исчезают от греха подальше.

– Зачем сразу топором? Давай я нож принесу, мы ж не звери какие, – вдохновенно убеждал Сашка с таким видом, что советует не новый способ пытки, а предлагает совершить акт милосердия.

Михаил тянул топор на себя и монотонным голосом настаивал:

– Нечего