Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

эшелоны, пыхтели пузатые, покрытые копотью и толстым слоем сажи паровозы. Из труб валил чёрный дым, застилал небо над станцией серыми клочковатыми облаками, которые из-за безветрия стояли на одном месте. Тень от них падала на землю, и оттого, что и без этого всё вокруг имело тёмные тона и смурые краски, вкупе с этими тенями и грязными облаками станция выглядела хмуро и насупленно, как обычно бывает перед дождём, когда собираются грозовые облака.

Кроша сапогами щебень, медленно прохаживались вдоль вагонов военные патрули, милиционеры и сотрудники органов безопасности. Сновали взад-вперёд солдаты и офицеры с вещмешками за спиной, загружались в вагоны роты, полки, кто-то, наоборот, выгружался, добравшись до места назначения; другие бежали с котелками и вёдрами за кипятком к водонапорной башне.

Там уже собралась длинная очередь, слышались громкие голоса, смех, время от времени переходящий в дружный хохот со свистом и радостными возгласами. В таких компаниях всегда находится какой-нибудь баламут-шутник, способный развеселить кого угодно. Наскучавшиеся по мирной жизни, по своим близким и родным, фронтовики его принимали благосклонно, чтобы хоть на какое-то время ощутить себя свободным человеком, и со всеми вместе проникнуться искренним чувством, что победа обязательно будет за нами. Это стоит дорогого!

В небесном просторе, где гулял только верховой ветер, плыли редкие белоснежные облака да солнце слепило сквозь плексигласовые фонари глаза лётчикам, барражировали невидимые с земли из-за густых собравшихся облаков смога истребители; звук их двигателей то усиливался, то отдалялся, то пропадал совсем.

Зимарин, Ерёменко и Семакин пошли разыскивать коменданта станции, а Палыч привычно остался у машины. Проходя мимо паровоза, офицеры попали под струю пара, с шумом выпущенного пыхтевшим паровозом. Белёсое облако, состоявшее из мелких водяных капелек, попало им на лица, и было ощущение, что они случайно угодили под скоротечный дождь.

— Ты смотри-ка! — обрадованно воскликнул Ерёменко. — Я сегодня как раз не умывался. — Он вынул из кармана мятый платок, тщательно вытер мокрое лицо. — Красота.

Но Зимарин его восторга не разделил, промолчал, лишь недобро покосился на высунувшегося из окна помощника машиниста.

— Это у них шутка такая, — сказал с усмешкой Семакин и, приотстав, погрозил кулаком парню, чьё чумазое, в чёрных разводах от угля лицо невинно смотрело на них из кабины. Помощник машиниста развёл грязными руками, давая понять, что он тут ни при чём.

Тогда Семакин поднял с земли округлый гладкий камешек и запустил им в парня. Вихрастая голова тотчас скрылась в глубине кабины, а из окна высунулось сердитое лицо машиниста, в нахлобученной по самые брови железнодорожной фуражке. Он грозным взглядом из-под лохматых бровей окинул молоденького лейтенанта, хмыкнул и, повернувшись внутрь тесной кабины, что-то сказал своему помощнику: поезд запыхтел, и состав медленно тронулся, скрипя буксами.

Сколько вот таких юных добровольцев в войну отправилось сражаться на фронт с коварным врагом, не успев доиграть в свои игры, до конца ещё не расставшись со счастливым детством. И такие маленькие происшествия, случавшиеся всюду по необъятной Стране Советов в те военные грозовые годы, были просто необходимы, чтобы окончательно не сойти с ума.

Семакин отвлёкся на какое-то незначительное время, а на душе у него стало до того хорошо и светло, что дальше он уже шагал с заметным оживлением, испытывая внутри некий подъём, как будто за спиной выросли крылья.

— Чего сияешь, как медный пятак? — поинтересовался Ерёменко, когда он догнал товарищей.

— Та-ак, — неопределённо протянул Семакин, тая в уголках губ улыбку.

Комендант станции размещался в полуподвальном помещении бывшего вокзала, разбомблённого едва ли не до основания прямым попаданием тяжёлой авиабомбы, при вражеском налёте в начале войны. Крошечные узкие окна располагались на уровне перрона, считай, у самой земли. Дневной свет сюда если и проникал, то был он довольно тусклым, как будто шёл через мутное стекло. Впрочем, стёкла и на самом деле были покрыты вековой пылью, и, как видно, ни у кого из числа хозобслуги не возникло желания их вымыть. Мимо по перрону то и дело ходили военные: виднелись лишь их сапоги до голенищ. От топота тяжёлых кирзовых сапог плохо прикреплённые стёкла дрожали и жалобно вызванивали.

Комендант станции стоял возле хлипкого на вид стола и с кем-то громко разговаривал по телефону, временами переходя на крик. С нервами у него, судя по поведению, было не всё в порядке, по крайней мере, в эту минуту. Набрякшие от негодования полные щёки, покрывшиеся розовыми пятнами, тряслись, ноги в коленках ходили ходуном; не замечая за собой, он всё время с силой ударял костяшками сжатых в кулак пальцев по крышке стола.

— А я говорю, что у меня нет лишних людей. У меня даже ремонтная бригада не до конца укомплектована. Нет, нет и нет! В данное время они ремонтируют пути на восьмом километре. Да как вам не совестно меня напрасно в чём-то обличать… винить. Мы, в конце концов, делаем одно общее дело, трудимся на нашу победу. Зелёную улицу дам… Дам, сказал, — возвысил он голос. — Тут без вопросов. Без вопросов, говорю…

Комендант в раздражении бросил эбонитовую трубку на аппарат, недолго постоял, глядя прищуренными злыми глазами в узкую прорезь окна, потом поправил трубку, аккуратно поместив её на чёрном телефоне и обернулся. Он ничуть не удивился, увидев перед собой контрразведчиков, лишь всей грудью вздохнул и хмуро сказал, как бы пожаловавшись:

— Не понимают они нашей специфики работы… И понимать не хотят. Слушаю вас.

— Это мы вас слушаем, — чуть раздражаясь, ответил Зимарин.

— Да-да, — растерянно закивал комендант, как видно, всё ещё находясь под впечатлением недавнего разговора. — Я вспомнил вас…

Вид у коменданта был довольно неопрятный: мятый китель висел на нём мешковато, волосы на его несоразмерно большой, относительно худого туловища, голове были всклокочены, как будто он только что проснулся и не успел привести их в порядок. Но красные глаза с припухлыми под ними фиолетовыми мешками говорили о том, что он в последнее время не спал, а если и приходилось спать, то урывками. Давно не чищеные, с пятнами мазута и креозота офицерские сапоги, с заправленными в них лоснящимися на коленках галифе, натянутыми на его неожиданно полные, как у бабы, ноги, выглядели словно меха гармошки, надорванный правый подполковничий погон с двумя крупными звёздами висел вкось, неряшливо торчали белые нитки.

Из всего его облика Зимарин сделал вывод: комендант