Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

— Долгая история, — подал из кузова недовольный голос Ерёменко, вынимая из кармана папиросы. Прихватив одну зубами, он протянул пачку Семакину. — Закуривайте, Игорь Валентинович.

От пачки остро пахло табаком, и Семакин с отвращением отвернулся.

— Как знаешь, — пожал плечами Ерёменко, прикурил и, должно быть, чтобы подразнить товарища, принялся с удовольствием пускать сизые колечки дыма вверх, лукаво поглядывая на сидевшего на скамейке напротив лейтенанта.

— Палыч, — окликнул старшину Семакин, — может, в объезд двинем? Сколько нам здесь ещё загорать?

— Можно и в объезд, — не сразу отозвался Палыч, вытягивая шею, чтобы разглядеть замыкающую обоз подводу. — Даже, наверное, нужно, — сделал он своё умозаключение и стал осторожно сдавать назад. — По улице Свободы, думаю, можно без помех проехать. А там…

Он не успел договорить, как вдруг где-то в глубине раскинувшегося на обширной площади города застучали скорострельные зенитки. Внезапно над крышами домов раздался нарастающий рёв авиационного двигателя, и через мгновение в безоблачном небе появился двухмоторный вражеский штурмовик Hs-129, имевший прозвище «Консервный нож».

Он стремительно пронёсся мимо, но потом, очевидно, разглядев конные упряжки, развернулся и спикировал на них, обрушив всю мощь своих крупнокалиберных пулемётов и пушек. Смертоносные пули в несколько строчек прошили дорогу, словно вдруг заработала огромная швейная машинка. Пули выбивали кусочки асфальта, которые брызгами разлетались в разные стороны, поднимали фонтанчики белёсой цементной пыли и кирпичной красной. Лошади испуганно взвились на дыбы, и ездоки никак не могли их успокоить. Обезумевшие от ужаса животные ржали, страшно скаля жёлтые зубы, оборвали постромки и галопом понеслись по улице, развевая разномастные гривы. Третья пара лошадей, находившаяся у самого орудийного щитка, всхрапывая, попятилась и свалилась в воронку, увлекая за собой орудие. Другую пару вороных пули искромсали до костей, мясо висело безобразными лохмотьями, и чёрная кровь ручейками обильно стекала по крупу, собираясь под их тушами большой лужей.

Под угрозой быть атакованными штурмовиком у Палыча пропало всякое желание осторожничать; резко сдав назад, он вывернул руль так, что внедорожник практически развернулся на крошечном пятачке. Потом Палыч вдавил педаль газа в пол, отчего «додж» за какие-то минуты развил такую скорость, которую в него изначально заложили американские инженеры и, подпрыгивая на неровностях, бешено помчался по улице, ловко лавируя между воронками и грудами щебёнки и кирпича. Ерёменко и Семакин от тряской и опасной езды крепко вцепились в металлическое ограждение кузова, с волнением поглядывали в небо, где в любой момент мог появиться прорвавшийся сквозь заслон наших зениток немецкий самолёт.

Пока расчёты пытались удержать лошадей, один из артиллеристов, вскинув винтовку, принялся лихорадочно палить в самолёт, который то и дело заходил на новую и новую атаку, поливая сверху людей и животных смертоносным свинцом. Солдат стоял возле воронки, не прячась, обуреваемый праведным гневом. Он был словно заговорённый: пули цокали рядом, не причиняя ему вреда. Были убиты ещё четыре или пять лошадей, несколько солдат, но по какой-то необъяснимой причине, что иначе как чудом не назовёшь, обходили его стороной.

Кровно обиженный такой несправедливостью немецкий лётчик снизился до самого минимума, на который хватило смелости. Удерживая самолёт на высоте второго этажа, он летел между домами навстречу отважному солдату. Теперь они были один на один. Парень тщательно прицелился и нажал на курок, но вместо выстрела послышался сухой щелчок винтовочного затвора. Но и тогда, когда патроны у него закончились, он не убежал трусливо, а встретил свою смерть лицом к лицу. Он стоял непоколебимо, как скала, с ненавистью глядя в лицо приближающего фашиста, которого очень хорошо успел разглядеть. Они были с ним ровесники. Только один был комсомольцем и сражался за свою социалистическую Родину, а другой был жестоким капиталистическим завоевателем, не имевшим в душе ничего человеческого, готовым по первому приказу своего бесноватого фюрера идти убивать ни в чём не повинных людей.

Немецкий лётчик нажал гашетку: пули ударили в грудь артиллериста, вспарывая пропахшую потом, потерявшую свой изначальный цвет, вылинявшую гимнастёрку. Одна из пуль, угодившая точно в орден Славы третьей степени, пробила его насквозь, покорёжив лучи пятиконечной звезды, глубоко вошла в сердце. Наверное, если бы в этот миг солдат смог поднять руку, он непременно бы коснулся кончиками своих пальцев подбрюшья самолёта. Но он задёргался из стороны в сторону туловищем, из простреленной раны цевкой брызнула алая кровь, и парень, выронив винтовку, упал на спину. Он лежал и смотрел в солнечное жаркое небо голубыми, прозрачными, как хрустальная родниковая вода, глазами. Штурмовик стремительно пронёсся над трупом, немного пролетел вдоль улицы и круто взмыл вверх.

А в это время Палыч упорно продолжал давить на газ, с каждой секундой отдаляясь от опасного места. Позади уже осталась центральная площадь, расположенная в двух километрах, как неожиданно откуда ни возьмись над ними появился штурмовик.

Контрразведчики не могли знать о том, что немецкий лётчик, расправившись с артиллерийскими упряжками, случайно заметил с высоты одинокую машину, которая на большой скорости неслась по улицам пустынного города. Судя по солидному американскому тяжёлому внедорожнику «Додж WC-52», в нём находился командный состав Красной Армии одного из полков или даже дивизии.

Упустить возможность расстрелять советских офицеров лётчик не мог. Он сделал «мёртвую петлю» и пошёл в атаку, едва ли не вертикально падая с неба, словно коршун. Но и Палыч, воевавший на фронте с самого начала, был в своих делах непревзойдённый ас: интуитивно чувствуя ответственный момент, когда вот-вот раздадутся первые выстрелы, он резко кидал машину то влево, то вправо, а то вдруг жал тормоз, и штурмовик с рёвом проносился над ними, не успев достаточно хорошо прицелиться.

— Врёшь… не возьмёшь! — цедил сквозь оскаленные зубы Палыч, судорожно вцепившись в баранку, бросая мимолётные взгляды на серую тень от самолёта, стараясь предугадать, с какой стороны произойдёт новая атака. — В носу у тебя, сволочь, не кругло…

Семакин на коленях добрался до ящика, достал из него автомат ППШ. Широко раскорячив для устойчивости колени, чтобы не так болтало, стал короткими очередями стрелять в самолёт на подлёте. Но, как он ни старался удержаться в одном положении, на крутых поворотах всё равно валился на бок или скользил по днищу кузова. Тогда он поднялся на ноги и, держась левой рукой за ограждение борта, принялся стрелять в самолёт, держа автомат одной правой. Сгибая ноги в коленях, пружиня, ему в