Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

какой-то момент удалось всё же попасть: сквозь нарастающий рёв авиационных двигателей было отчётливо слышно, как пули, цвикнув, срикошетили, отскочив от металлического крыла, не причинив штурмовику даже незначительных повреждений.

Ерёменко с досадой махнул рукой.

— Бросай ты это дело, Игорь, — разочарованно прокричал он, всё это время с волнением наблюдая за его действиями. — Только патроны напрасно расходуешь.

Семакин устало повалился в угол, вытянув ноги, расположил автомат между коленей.

Неизвестно как долго продолжалась бы охота на беззащитный автомобиль, не догадайся Палыч спрятаться в арке, ведущей во двор бывшей усадьбы какого-то дореволюционного чина. Увидев массивную арку, проходившую под кирпичным двухэтажным домом, он так повернул руль, что «додж» едва не опрокинулся. Колёса с левой стороны оторвались от земли буквально на полметра, а правые с противным визгом резины скользнули по асфальту, будто на шершавом льду, и внедорожник ловко влетел в тесную арку, чудом уместившись между стен, правда, чуточку поцарапав борта.

Самолёт ещё немного покружил, потеряв из виду машину, и полетел на свой аэродром, должно быть, рассчитывая по дороге истратить остатки боекомплекта на другие цели. Только ему было не суждено вернуться в родную гавань, потому что зенитчики его уже ждали. Не успел штурмовик вылететь на бреющем полёте из-за островерхих железных крыш трёх- и четырёхэтажных домов, как по нему тотчас открыли шквальный огонь. Разрывы шрапнели вспыхивали в синем небе белыми кудрявыми облачками.

Самолёт резко пошёл на снижение, открыв ответный огонь, стараясь нанести существенный урон советским зенитчикам. Крупнокалиберные пули ровными цепочками прошивали высокие брустверы и мешки с песком. Штурмовик стремительно пронёсся над позициями зенитчиков; казалось, что немецкому лётчику сегодня как никогда способствует удача, но вдруг самолёт клюнул носом раз, другой, оранжевое пламя охватило один из моторов, и за штурмовиком потянулся длинный тёмный хвост дыма. Пока лётчик возился с заклинившим от осколков фонарём, пытаясь выбраться наружу, самолёт с нарастающей скоростью врезался в склон пологого холма; высоко вверх взметнулся дегтярно-чёрный клуб дыма, словно на лысом, с выгоревшей дочиста травой холме за какой-то миг вырос кряжистый дуб, широко раскинув крону.

Равнодушно поглядывая в ту сторону, один из пожилых зенитчиков в звании рядового тылом ладони вытер испарину на лбу, потом, поочерёдно зажимая ноздри, деловито высморкался и сказал:

— Долетити, пацюк!

…Палыч выехал из-под арки, щурясь, посмотрел в чистое небо и сокрушённо качнул головой.

— Всё со мной бывало… Я так понимаю, на то она и война. Но чтобы специально на меня охотились, как за каким-нибудь безмозглым зайцем, такое со мной впервые. Вот ведь вражина.

Он взглянул на Зимарина, ожидая, что он скажет на его слова, но тот сидел как ни в чём не бывало, снова находясь в своих потаённых мыслях. «Вот ведь выдержка у человека», — немного завистливо подумал о нём Палыч, со вздохом включил скорость… и снова поехал с аккуратной предупредительностью, опасаясь за резину, которую достать было не так-то легко. И это несмотря на помощь Советскому Союзу богатой Америки.

Ерёменко опять закурил, не отказался в этот раз и Семакин.

Наконец они выехали за город, и вот тут уж Палыч осторожничать перестал, снова дал волю машине. «Додж» пылил по просёлочной дороге, направляясь в сторону железнодорожной станции, находившейся в нескольких десятках километров от города. Когда проезжали место, где стояла сломанная трёхтонка с американской тушёнкой, Палыч вскользь бросил:

— Забрали машину…

Солнце припекало. На открытой местности укрыться было негде, и офицеры расстегнули верхние пуговицы гимнастёрок, чтобы почувствовать хоть какое-то облегчение.

Вдыхая свежий воздух, а не тот прогорклый, с запахом устоявшегося сгоревшего пороха, который плотным покрывалом окутывал недавно освобождённый разбитый город, глядя по сторонам, где зеленела чуть подвялая, но ещё достаточно сочная трава, Палычу неожиданно пришла в голову совершенно шальная мысль: «А ведь может статься так, что в любую минуту на нас опять может налететь вражеский самолёт, или выстрелит спрятавшийся где-нибудь в засаде снайпер, и все мы тогда погибнем. На войне это обычное дело». И перед его внутренним взором тотчас встала, как живая, картина: на цветущей поляне лежит убитый снайпером совсем юный солдатик из только что прибывшего пополнения, который ни одного фашиста в глаза ещё даже не видел. Убитый немецким снайпером солдатик лежал, плотно прижавшись щекой к траве, и у его бледного лица, отмеченного уже смертью, на тёплом ветру качалась белоснежная ромашка с жёлтой, как солнце, бархатной сердцевиной. Паренёк этот, по всему видно, даже и не понял, что с ним произошло, потому что всё так же мило продолжал улыбаться и после своей скоропостижной смерти. Война ужасна своей непредсказуемостью, никогда не знаешь, что тебя ждёт через какую-то секунду… а то и миг.

В лесу стало немного прохладнее, до головокружения запахло смолой, сосновой хвоей и цветами, густо рассыпанными на крошечных полянках, похожих на цветные узбекские ковры. Такие Палыч однажды видел на ВДНХ в Москве, когда гостил у своего брата-профессора.

Неожиданно дорогу им на повороте перегородил самодельный шлагбаум. Он был сделан на скорую руку из длинной берёзовой жерди, с висевшей на нём для противовеса гусеницей от тяжёлого немецкого танка. Из небольшой будки, сварганенной каким-то умельцем из необструганных сосновых досок, сейчас же вышел молодой лейтенант в сопровождении автоматчика. Несмотря на свой возраст, дело своё лейтенант знал досконально: пока тщательно проверял документы, не стесняясь, поминутно бросал изучающий, сосредоточенный взгляд на лица контрразведчиков, стараясь распознать в них скрытых вражеских лазутчиков или настоящих советских офицеров. Убедившись в подлинности документов, вернул их хозяевам.

— Можете проезжать, товарищ капитан, — разрешил лейтенант и лихо козырнул, отрывисто бросил руку к козырьку фуражки, распорядился: — Дементьев, шлагбаум!

Придерживая блестевшие от жира сальные старые вожжи, должно быть, раздобытые в хозвзводе, автоматчик приподнял жердь.

От блокпоста до железнодорожной станции оставалось три километра. Их Палыч преодолел довольно быстро, хотя и пришлось ему немного задержаться, когда переезжал глубокую лужу. Натужно рыча, утопая в вязкой грязи всеми четырьмя колёсами, дрожа корпусом, как в лихорадке, «додж» с трудом, но сумел выбраться из гиблого места. Далее шла обычная колея, что для внедорожника помехой не являлось. С необыкновенной лёгкостью он нёсся по дороге, молодым козликом подпрыгивал на ухабах.

У станции была ещё одна проверка документов, и вот они наконец на территории крупного железнодорожного узла.

На путях стояли