Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

о чём-то выговаривал молодому водителю. Тот стоял рядом и, вытягивая тонкую шею, тоже заглядывал в мотор. Рукава гимнастёрки у парня были подвёрнуты выше локтей, и белые незагорелые руки, испачканные тёмным отработанным машинным маслом, блестели на солнце. Он поминутно шмыгал носом и вытирал под ним грязной ладонью. От этого над его шевелившейся верхней губой, захватывая впалые щёки, тянулась длинная чёрная полоса, похожая на усы. Он что-то негромко бубнил, виновато оправдываясь.

— Ты мне это брось! — вскипел Палыч и намахнулся на него разводным ключом. Заметив подходивших контрразведчиков, он сунул ключ солдатику, хмуро сказал: — Дальше сам закрутишь. Надеюсь, справишься?

— Справлюсь, — промямлил провинившийся водитель полуторки. — Спасибо.

— То-то же. — Вытирая ветошью руки, Палыч обрадованно пошёл навстречу, продолжая недовольно бурчать: — Ну что за молодёжь? Никакой ответственности. Так бы и дал по башке ключом.

— А чего сразу ключом-то? — насупился парень, расслышав его слова, которые ему показались обидными. — Я же не специально.

— Не специально он, — обернувшись, с сердцем выговорил Палыч. — За нечаянно бьют отчаянно. Смекаешь?

— Угу, — невнятно ответил солдатик, с натугой затягивая проржавевшую гайку.

— Это я для острастки, — негромко пояснил Палыч, улыбаясь в свои пышные усы. — Чтоб за машиной лучше следил. А вообще-то Петька парень смышлёный. Такую штуку придумал, что я за долгие годы работы в профессии об этом ни сном ни духом. Голова-а, — уважительно протянул он. — Механик из него получится знатный.

Он подошёл и привычно отдал честь.

— Товарищ капитан, — обратился Палыч к Зимарину, — ваше задание выполнил. Сообщил в автобат о трёхтонке, сломавшейся по дороге. Обещали срочно отправить за ней тягач.

— Добро, — кивнул Зимарин. — Значит так, идите в столовую, а я тем временем к коменданту загляну. Узнаю про командировочных…

На ходу поправляя фуражку, он по-молодому взбежал по высоким ступенькам и скрылся в здании. В прохладных, пропахших пылью гулких коридорах с голыми стенами, с отвалившейся всюду штукатуркой, было неуютно. И если бы не военные, которые всё время перемещались из кабинета в кабинет, можно было подумать, что помещение нежилое. Беспрерывно хлопали старые увесистые двери, изготовленные из морёного дуба, слышались неразборчивые мужские голоса, приправленные грубой матерщиной.

Зимарин ничуть этому не удивлялся. Привыкший за время войны к подобным отношениям среди мужчин, тяжкая жизнь которых была до безрассудства сурова и беспокойна, он как никто другой всё понимал. Ему не раз приходилось встречать и миловидных на вид девушек, служивших в разных родах войск. Они могли такое выдать, что даже старые вояки, слыша подобную похабщину, поражались и сокрушённо качали головами.

Кабинет коменданта города находился в самом конце длинного коридора. На подоконнике окна, расположенного в торце, в кадке стоял фикус. Зимарин раньше здесь его не видел. При виде зелёного растения с широкими блестящими листьями он вдруг вспомнил свой дом, своих детей, жену, которая так же любила держать на подоконниках цветы. На него пахнуло чем-то родным, домашним. Невольная улыбка распахала его губы, и на рябых щеках тотчас образовались трогательные ямочки, так не вязавшиеся с его крепкой, приземистой фигурой борца.

Зимарин постучал в дверь и сразу вошёл, не дожидаясь разрешения. Майор Алёхин, третий месяц исполняющий обязанности военного коменданта фронтового города, сидя за обширным столом, корпел над какими-то бумагами, подпирал ладонями поросшие рыжей щетиной впалые щёки. Исподлобья взглянув на вошедшего, он тотчас поднялся, пошёл навстречу. Худой и высокий, под два метра ростом, он заметно сутулился. На его измятом бессонными ночами лице дрожала радушная улыбка.

— На ловца и зверь бежит, — сказал он, крепко пожимая руку Зимарину, глядя на него усталыми глазами из-за очков, сломанный мостик которых был перевязан синей изолентой. — А тут недавно капитан Брыксин из отдела контрразведки танкового корпуса звонил, интересовался тобой. Просил передать, если ты у меня объявишься, чтобы незамедлительно к нему приехал. Сообщение у него к тебе важное имеется.

— Принял к сведению, — ответил Зимарин, догадываясь о том, что это, по всему видно, связано с операцией «Призраки», раз сам начальник отдела контрразведки корпуса о нём справлялся. Такие вещи отлагательств не терпели, и он сразу перешёл к делу, за которым, собственно, сюда и прибыл. — Алёхин, мне кровь из носа, требуется в срочном порядке выписать все имена и фамилии командировочных, которым ты за последнюю неделю выдал разрешения на постой у частников. Проверить нам надобно кое-кого… А ещё лучше с твоими людьми, чтобы было не так явно.

— Понимаю… понимаю, — закивал Алёхин, мигом согнав с лица улыбку. — Но ты, Зимарин, имей в виду, что у нас в городе есть ещё две районные комендатуры… С ними как? Тоже списки затребовать?

— А ты как думаешь?! — спросил капитан, остановив на нём потяжелевший взгляд, который говорил без всяких слов.

— Понятно, — снова кивнул Алёхин. — Сейчас же дам распоряжение… К завтрашнему утру списки будут готовы. Только ты не обольщайся, там наберётся фамилий, думаю, где-то под тысячу. А может, и больше. Тут уж как тебе повезёт.

— Другие предложения имеются? — спросил Зимарин голосом, в котором отчётливо послышались язвительные нотки.

— Всё ясно, — раздумчиво сказал Алёхин. — Ясно одно, что работа у нас такая… неблагодарная.

— Тут я бы с тобой поспорил, — заявил, хмыкнув, капитан. — Да сейчас некогда. Завтра жду списки.

Они снова пожали друг другу руки, и Зимарин спешно вышел из кабинета, громче обычного топая каблуками сапог. В коридоре он быстро оглянулся и, на секунду приостановившись, понюхал только что начавший распускаться розовый цветок. Чему-то загадочно улыбнувшись про себя, он стремительно зашагал по гулкому коридору. Миновав дежурного по комендатуре, вышел на улицу.

Ерёменко и Семакин сидели на корточках у стены, удобно привалившись к ней спиной. Они не спеша курили, с улыбкой наблюдали за Палычем. Тот опять распекал парня, которого недавно сам и нахваливал.

— Вот скажи мне, Петька, что ты за олух такой свалился на мою голову? — допытывался он, подступая к нерадивому солдатику. — Как можно было сорвать гайку? Это же как женщина… любимая. С ней надобно обращаться с лаской. А так-то, с дури, можно и чугунный рельс в дугу согнуть. Вот что ты за человек такой?

— Посильней хотел затянуть, — оправдывался молодой водитель в звании рядового. — Чтоб уж наверняка.

— Наверняка… — по-стариковски брюзжал Палыч, любивший во всём порядок. — Теперь меняй шпильку. Да поаккуратней. А