До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

Я вспомнила эту женщину – узнала её по туфельке. Я встречала её на одной из вечеринок, которые ненавидела всем своим сердцем. Михаил тогда выиграл в карты у какого-то немецкого барона, возвращавшегося из отпуска, и «гулял» всех гостей. Его щедрая душа старалась до такой степени напоить каждого, чтобы тот готов был рассказать обо всём, что интересовало советское командование. В этом он был мастер. Даже меня смог напоить, но это было только один раз. В любых компаниях и при любых застольях в моей рюмке был исключительно компот. Он придумал для этого замечательную причину: «Ей нельзя: вдруг она беременна, не хочу растить больного ребенка – будущего солдата рейха». Это всегда звучало так по-мужски категорично, с нотками заботы и тревоги одновременно, что никто не пытался продолжить «угощение».

На этом вечере была она. Её нельзя было не заметить. Яркая, свободная, уверенная в себе и в меру дерзкая. Она умела нравиться всем мужчинам, с которыми соприкасалась, но они вели себя так, как она позволяла им. Вот это женская власть! Это искусство, непонятное и недоступное мне.

Чтобы искренне улыбаться, я использовала тайные приемчики, подсказанные командиром. Например, думала, что эта пирушка – последняя в жизни каждого фрица. Вот они сейчас напьются, наедятся вдоволь, а под окном уже поджидает крытая машина, везущая на гильотину. И я улыбалась совершенно искренне и с удовольствием. Иногда представляла, что офицеры, разодетые в костюмы Петрушки, только что друг перед другом резво трясли разноцветными колпачками, а потом сели на свои стульчики, высунув от усталости языки. И я начинала смеяться, да так, что даже Михаил на меня смотрел удивленно.

А она больше походила на артистку. Белокурые локоны с завитками на концах, лицо с правильными чертами и выразительные живые глаза. Было время, что я её немножко ненавидела. Куда там глупой Лизе! Она и в подметки этой не годилась. Эта была умная, а ум не спрячешь.

Помню, она явилась на вечеринку в светлом летящем платье и сразу завладела всеобщим вниманием. Кокетничая направо и налево, она лихо отплясывала чечётку. Смелый вырез приковывал мужские взгляды, а её белоснежные туфельки так и мелькали перед глазами. Соперничать в танцах с ней мог только Михаил. Остальные кавалеры на его фоне выглядели увальнями. С королевской осанкой, быстротой рыси и грациозностью кошки он мог станцевать что угодно, от лезгинки до цыганочки. Если спалится как немецкий унтер, может спокойно податься в бродячие артисты – никто не заподозрит.

Помню, после танцев она опустилась на колени Михаила, но он её не согнал, как Лизу, а придержал за талию. Он восхищённо заглядывал ей в глаза и что-то быстро говорил, а она смеялась, запрокидывая голову, и тоже шептала ему на ухо, нежно обнимая за шею и поводя глазами по сторонам.

Я её невзлюбила сразу, посчитав за… ту, за которую меня считали другие. А она оказалась героем. То, что я приняла за флирт, на самом деле было способом передачи важных сведений. Мне стало так стыдно и жалко потерянных минут, ведь я бы могла с ней поближе познакомиться, поговорить, перенять «боевой» опыт. Представляю, что она обо мне думала. А может, она просто меня не замечала.

– Я её помню, – призналась я. – На вечеринке у Хоффмана.

Михаил согласно кивнул и стал мне пояснять то, чего не мог открыть раньше:

– У нас группа одна, но задания были разные. Она в штабе немецком работала как вольнонаемная. Понимаешь, какие документы видела? Они были очень злые, когда узнали, что у них под носом творится. Только они зря пытались выбить из неё имя главного. Они даже не подозревают, что это она резидент.

– Она тебе нравилась? – осторожно спросила я, а у самой невольно так сердце и замерло, ведь погибшие женщины могут сердце привязать ещё сильнее.

Он как-то странно на меня посмотрел:

– Она – жена моего командира. Учила тонкостям разведки в тылу, немецким обычаям. – Он вздохнул. – Диверсантом быть проще.

– Можно? – Я показала глазами на туфельку.

Мне показалось странным, что у такой модной туфельки каблук прибит гвоздем. Правда, очень аккуратно, почти незаметно, но всё равно это не рука мастера. Сапожник бы спрятал шляпку гвоздя под стелькой, а здесь он вбит снаружи. Подозрительно как-то. Я покрутила туфлю в руках, пошатала каблук, не обращая внимания на настороженные взгляды, и неожиданно для себя самой отломила его. Оказалось, не зря. Внутри, в полой емкости каблука, белело что-то. Ногтем я подцепила и вытащила свернутую тонкую ткань, похоже, что вырванную из сорочки. Она была исписана мелкими буквами.

Михаил тут же забрал у меня находку. Развернув, он поднес её ближе к лампе-коптилке и стал изучать.

– Это её донесение, – воскликнул он. – Последнее. Она написала это уже в тюрьме. Это она специально оставила туфлю, чтобы передать сведения. До конца была на службе и задание всё-таки выполнила. Настоящий герой.

Теперь оставшейся группе не придется лишний раз рисковать, а можно сосредоточиться на главном своём задании, о котором я так ничего и не знаю.

– Больно ты добрый стал – предателей прощаешь. Не замечал раньше за тобой такого. – Сашка недовольно хмыкнул, это был максимум, что он мог себе позволить.

– Я милостивый. – В ответ на это Сашка ухмыльнулся ещё с большим недоверием. – Но в донесении об этом указывать не будем.

Здесь уже мой «братец» удивленно воскликнул:

– К чему так рисковать? А если вылезет наружу? Нас посадят как пособников!

– Не узнают. Всех свидетелей уберём, чтобы не проболтались, – продолжал Михаил голосом, полным безразличия.

– А её, – кивнул в мою сторону Сашка, – тоже… уберём?

– Её? Замуж отдадим. За тебя. Против мужа свидетельствовать не будет, – наблюдая за нашими ошалевшими лицами, словно чеканя каждое слово, ответствовал наш обычно такой весь правильный командир. Обычно, но не сегодня. – Шутка. Её тоже уберем. Если приказы не научится исполнять.

Я на всякий случай присела, чтобы в более устойчивом состоянии подумать над его словами. Значит, меня могут в любой момент… убрать, как паршивого полицая? Вот так, ни за что?! Я была в состоянии шока и открытия второй сущности человека, на которого смотрела с восхищением, как глупая школьница. Сашка отреагировал более спокойно:

– Хм… Тоже шутка?

– Нет.

Холодок пробежал по спине – не шутит… Сейчас пристукнут здесь и закопают втихаря под какой-нибудь ёлкой. Почему Сашка молчит? Неужели согласен?! Или прикидывает теперь в голове, где лопату раздобыть?

Мой мозг