До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

отдавить пятки, я терялась в догадках: зачем так срочно ему понадобилась, что он вышел навстречу? Удастся ли соснуть после ночной смены хотя бы часика два или три? Скорее всего, нет.

Когда мы пришли домой и оказались за закрытыми воротами, Михаил напомнил:

– По поводу подруги…

И уселся на пенек для рубки дров напротив меня.

– Я заходила к ней, чтобы поздравить со свадьбой, – ответила на одном дыхании, понимая, что ему это покажется глупым.

Он недоуменно сдвинул брови.

– Не понял: ты издеваешься или кому-то так здорово приспичило?

– Что плохого в том, что люди поженились?

– Ну конечно, – с деланым воодушевлением согласился Михаил, – сейчас самое время. И место, главное, подходящее. Между нами, девочками, они в немецкой комендатуре расписывались?

Похоже, на эту тему он мог бы сказать ещё много.

– Он инвалид. – Я произнесла это очень тихо, но Михаил сразу изменился в лице, сошла показная веселость. – У него руки нет. Правой.

– Зачем он ей… такой? Сначала, не подумав, замуж выскочит из жалости. А потом будет попрекать всю жизнь. Или выбросит, как сломанную мебель. Не хотел бы я оказаться на его месте.

Он отвернулся, давая понять, что потерял к разговору интерес. У меня перехватило дыхание от его слов. Я подскочила к нему и возмущенно затеребила за рукав.

– Как ты можешь так говорить?! Если любишь, не всё ли равно, сколько у него рук?

Он, не поворачиваясь, продолжал:

– Конечно, руки в семейной жизни не главное, но одной он много не заработает. А женщине нужны шубки, сапожки, сережки… Я это уже проходил. – Он помолчал. – А любовь – это редкий дар. Любить ещё уметь надо.

Меня его слова оскорбили. Я искренне считала, что ни одно даже самое красивое платье не принесет счастья. Счастье заключается в нас самих, а любовь за наряды не купишь. Я не сомневалась, что надо обязательно кого-то любить, иначе дни проходят зря, и с жаром произнесла:

– Я умею.

И тут же стушевалась. Михаил посмотрел на меня с любопытством:

– Ой ли? Кто научил-то? Краснопогонник, что ли?

– И совсем не смешно, – оборвала его и упрямо продолжила: – Когда любишь, всё равно, сколько у человека рук. Любовь – это когда за другого душа болит. А за инвалида-то и вдвойне страдает. Любят не тело, а душу. Душу! – пыталась ему втолковать. – Человек не может сохранить у тела молодость и красоту, а у души может!

Я с победным видом смотрела на Михаила, удивляясь, как можно не знать таких простых вещей.

– Вот ты, оказывается, как… – произнес он задумчиво. – Не ожидал… Только жаль, если ты будешь думать по-другому, когда повзрослеешь, – и резко сменил тон: – Тебе на сон два часа. Поедешь со мной.

Я всё же хотела закончить начатый разговор, но Михаил предупреждающе уточнил:

– Уже час и пятьдесят девять минут.

После этих слов я поспешила к своей расшитой васильками подушке, свидетельнице снов и девичьих слез. Уснула как убитая.

Ровно через час и пятьдесят девять минут мы «тащились» по шоссейной дороге по направлению к лесу. По мнению Михаила, ехать – это жать на всю катушку, а со скоростью восемьдесят километров в час можно только подкрадываться.

При выезде из города я с грустью подумала, как сильно за последнее время разрослось кладбище. Казалось, оно окружало городок со всех сторон своими тайными захоронениями. Хотелось скорее вырваться оттуда, как из капкана, на волю, на простор.

Вдоль дороги вытянулись в ниточку деревья защитной полосы снегозадержания, как очередь за хлебом. А в небе – облака, как белые пышные плюшки расположились на голубом противне. С каким бы удовольствием я сейчас схрумкала хрустящую пшеничную булочку! У меня даже под ложечкой засосало и что-то призывно заурчало в животе.

Я с надеждой покосилась на узелок в люльке, заботливо приготовленный Сашкой. По-моему, пора посмотреть, что там.

Я дотянулась рукой до узелка, прижала его к груди и стала развязывать зубами. Запахло хлебом и чем-то кисловатым. Это же моченые яблоки! Прекрасный завтрак. Наверное, Михаил специально ехал потише, чтобы дать мне возможность перекусить на ходу.

Я неторопливо жевала и смотрела по сторонам. Кустарник вдоль дороги застыл богатырскими валунами, а одинокие деревья совсем как жирафы, что бродят по саванне, не обращая на нас никакого внимания. Грустно было смотреть на заброшенные поля, завоеванные прилегающим лесом. Будто местные жители толпой вышли кого-то встречать, а любопытные маленькие пушистые сосенки выбежали вперед и остановились, оглядываясь на взрослых.

– Аппетитно хрустишь. Дай попробовать, – попросил Михаил и предупредил: – Только если я повернусь, мы разобьемся.

Я попыталась просунуть яблоко под его рукой, но, не видя лица, тыкала яблоком куда попало. Наконец-то откусив солидный кусок, Михаил с удовольствием протянул:

– М-м-м… Вкуснотища! Сама что ли мочила?

– Нет, тётка. Я не умею.

– Дай ещё.

Я придвинулась поближе. Одной рукой обхватила его за шею, а другой поднесла яблоко, треть которого исчезла сразу. Дожевывая остатки (в руке у меня осталась только веточка), Михаил вдруг предложил:

– Хочешь порулить?

– А у меня получится?

– Конечно, руки у тебя сильные. Как обнимешь, аж сердце заходится.

Я сразу убрала руки и, насупившись, раздумывала, что бы значили его слова. Но тут мотоцикл подскочил на кочке, и я вцепилась в ремень Михаила.

Мы свернули с дороги в лес. Через несколько минут, оставив мотоцикл в кустах орешника, пошли пешком. Мне всегда нравился лес. Он напоминал многоэтажный дом. Макушки деревьев – это крыша, ветки – верхние этажи – занимают птицы и белки, средние – кустарники. А на нижнем, цокольном этаже, вовсю кишит жизнь. Если прислушаться, то в траве что-то шкворчит, шуршит и стрекочет.

Михаил остановился.

– Ровно через пять минут пойдёшь за мной, дойдёшь до развилки и свернёшь налево.

Я послушно кивнула головой, но спохватилась:

– У меня же часов нет.

– Теперь будут. – Он достал из кармана и протянул мне маленькие часики с браслетом. – Дарю.

– Это мне? – Радуясь, как ребенок, я осторожно взяла с его ладони часы. – Ой! Они же золотые!

Он удовлетворенно кивнул.

Часики были небольшие, кругленькие, а в браслет вставлены два розовых камушка, которые обрамляли тонкие металлические завитки. На обратной стороне прочла выгравированную надпись: «Любимой от Сергея». Коротко, но всё понятно.

– А вдруг это чья-то память? – Я не решалась принять дорогой подарок. – Откуда они у тебя?

– Купил.

– У кого?

Михаил снисходительно пояснил:

– Глупышка ты ещё. Сейчас время такое, когда понимаешь, что на самом деле имеет истинную цену. Может, сегодня я спас целую семью от голодной смерти, купив эти часы. Само по себе золото ничего не значит. А