До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

рушили всё старое, надеясь построить что-то более лучшее… Восемнадцатый год… Тогда реально правил один закон: у кого ружье – тот и прав. У отца в то время был командирский револьвер. А мама была юной барышней из благородной семьи, которую собирались выкинуть на улицу из собственной квартиры. Командир посланного отряда только взглянул в испуганные девичьи глаза, как его сердце дрогнуло. Он назвал солдатам другой адрес, а сам остался… Юной барышне пришлось согласиться на фиктивный брак, чтобы спасти семью от голода (на работу с благородным происхождением устроиться было почти невозможно, а жена красного командира – совсем другое дело). Но с условием, чтобы через год развестись. Через месяц отец куда-то уехал по своим военным делам и вернулся только через три года. Когда он увидел, в какую красавицу превратилась его жена, он отказался давать развод. А когда узнал, что у него есть сын… Мама к тому времени уже играла в театре, а отца выгоняла и не пускала на порог, как назойливого поклонника. А он всё равно не отступал. Купил мне дорогущую игрушку, посадил в машину и увез. Бастионы пали, мама сдалась, и семья возродилась.

– Она его не любила?

– Да ты что? – искренне возмутился Михаил. – Разве моего отца можно не любить? Он потом её всю жизнь на руках носил.

– Он у тебя военный? Майор?

– Почти. Только звезда покрупнее раза в два.

– Погиб? – осторожно спросила я.

– Нет. Н-не знаю, – неуверенно произнес он. – Я с ним в ссоре. По слёзной просьбе мамы он пытался оставить меня инструктором в разведшколе. Я сбежал. С тех пор мы не общаемся.

– А матери-то хоть пишешь?

– Она же сразу сообщит отцу, где я! Он не стал бы прятать сына по тылам, но мама водит его, как бычка на веревочке.

– Значит, они даже не знают, жив ты или нет?! – вскричала я с негодованием. – Ты… Ты просто… – никак не могла подобрать нужного слова. – Индюк надутый! Вот! Эгоист!

– Эгоист парился бы по штабам, как маменькин сынок, – пытался возразить он.

Но я не отступала:

– Наслаждаешься собственным героизмом? Ты хоть знаешь, что такое «ждать»? Да если бы у меня были живы родители…

– Если бы мама знала, – спокойно перебил меня Михаил, – чем я занимаюсь, ей было бы ещё хуже. Она в курсе, что я жив. Остальное – потом.

Я поднялась и отошла от него, повернувшись в сторону леса, чтобы он оделся и не рассекретил свои «картинки».

– Наташа, тебе никто не говорил, что ты похожа на полевой цветок? – Он умел охладить мой пыл и перевести разговор на другую тему, как будто бы и не было никакого спора.

– Почему не садовый? – отозвалась я.

– В них больше нежности. Их, может, сразу не заметишь, а разглядишь – не забудешь. И бриллиант – с виду камушек неприметный, а как попадет на него луч света, вот тогда он и засверкает во всей своей красе.

Я резко повернулась и глянула ему в глаза:

– А ты меня не забудешь?

– Будь моя воля, – со вздохом произнес он, – не отдал бы тебя ни врагу, ни другу. Но нам уже пора уезжать.

Я с сожалением покидала этот берег и этот лес, где прошло моё первое, хотя и не совсем настоящее свидание.

Диверсанты

Михаила смущало различие в данных. Тех, о которых узнал он, общаясь со штабными «друзьями», и тех, которые собрал Сашка при наблюдении. Никак не удавалось найти наиболее слабое место в обороне города. Ошибки допустить нельзя. Скоро наступление. Быстрота – подруга победы, как любил говаривать Михаил, но в разведке торопиться нельзя.

– Наташ, иди погуляй. Мы тут с картой посидим. Если что – в окно стукни.

Оставив недомытую посуду, я обтерла руки и, взяв с собой для прикрытия семечек, отсыпанных щедрой Сашкиной рукой из личных запасов, отправилась на улицу поболтать с соседкой. На мой стук Иринка выглянула в окно и тут же с готовностью закивала головой. Не успела я развернуть пакетик, как она примостилась ко мне на лавочку, подставив ладони для семечек.

Я поглядывала на дорогу и самозабвенно врала, отвечая на бесконечные вопросы про «брата» и придумывая душещипательные истории из его детства. Иринка внимательно слушала. Сашкин «героический» образ так захватил её, что иногда она забывала выплёвывать кожуру.

– А как у тебя с этим… – она кивнула на мой дом, – всё серьёзно?

Я неопределённо вздохнула. Иринка придвинулась ко мне и зашептала:

– А когда наши придут, ты останешься или с ним уйдёшь? Он ведь… не наш. Мамка говорит, что тебя потом в Сибирь ушлют.

Дальше я разыграла всё, как велел Михаил: побольше тумана и поменьше правды. Даже руководство подпольем не знало, кто он на самом деле, ещё интересовались, не пристаёт ли.

– А что я могла сделать? А он… Я же не могу его выгнать…

Иринка вытаращила глаза:

– Хочешь, я тебя спрячу?

– Поздно. Я боюсь его. – Это было почти правдой, иногда я чувствовала себя как нашкодивший ученик в кабинете строгого директора. – Да и помог он. Меня же в Германию хотели угнать… А он договорился, чтоб оставили, на работу устроил. Я теперь не голодаю. Да и ко мне относится хорошо.

– Он у тебя красивый. Да и тебя вон как разодел, как королеву. Жалко, что немец.

Я только грустно улыбнулась в ответ. Помню, как вскоре после нашего знакомства Михаил привёз солидный свёрток и заставил всё примерять. Я долго отказывалась, пока не узнала, откуда всё это. В этом городе жила мать погибшей медсестры, с которой вместе служил Михаил. Меня очень удивило то, что он, тщательно скрывающий своё истинное лицо даже от руководителей подполья, открылся незнакомой женщине. Он даже мысли не допускал о том, что мать может выдать человека, который видел её дочь ещё живой и знает, как она погибла.

– Считай, что это твоя спецодежда. А остальное, – намекая на мой старый гардероб, сказал Михаил, – можешь выбросить или сжечь. Надеюсь, я тебя в этом старье больше не увижу.

– Это почему? – недоумённо возмутилась я.

– Я так хочу. Должен заметить, – он выдержал выразительную паузу, – что все мои пожелания называются приказы и должны исполняться незамедлительно и беспрекословно.

– А может, на столе сплясать? – съязвила я, понимая, что разницу между мной и своими солдатами он делать не собирается.

– С удовольствием посмотрю, как ты танцуешь.

Вдохнув поглубже, я набралась смелости и, отведя глаза в сторону, спросила:

– А как ты ко мне относишься?

С едва заметной ухмылкой он ответил:

– С любопытством. Ничего