Капан - Сероб Хачатрян

разделся и прилег к бабушке. Тут-то ложе ему показалось непривычно жестким, и он вытащил из-под себя кусок фанеры с надписью «Ниже цены – больше счастья!». Стараясь не потревожить сон жены, Гарегин-папи собрал по квартире почти полсотни спрятанных в разных углах транспарантов. Были еще афиши с надписями о требовании снизить цены на мясо и масло – их дед сжег, но большинство афиш было с надписью «Не нравится – действуй!». Кроме того, под кроватью сына Гарегин-папи нашел ящик с порохом – и перепрятал, удивившись, что бабушка хотела не просто устроить демонстрацию, а еще и что-то взорвать.

Утром следующего дня, в четверг, Гарегин-папи, Арцвик и еще несколько друзей деда натыкали транспаранты с надписью «Не нравится – действуй» перед и за домом, в котором еще спала Сати-тати. Бабушкины подруги, которые готовились к демонстрации, были в шоке, когда вышли из квартир, думая, что примут участие в утреннем митинге против цен на мясо и масло, а наткнулись на мужскую демонстрацию с призывом «Не нравится – вышивай»[24]. Никакого смысла в этом митинге не было, он не был ни против чего направлен, он не требовал нововведений, в нем не было и мысли о мясе и масле. Тайный и главный смысл был в том, что Гарегин-папи спас Сати-тати и жен остальных мужчин, живших в нашем доме, от ареста, ссылки или даже расстрела. Стояли около двадцати мужчин с плакатами «Не нравится – вышивай», а непосвященным дед говорил, что это он так пытается помириться с Сати-тати, что это их внутренняя шутка – она увидит и все ему простит.

Сати-тати тем утром разбудила четырехлетняя Арменуи-кхокурь, кричавшая, что там, кажется, папа сбрендил. Накинув халат и взяв дочку на руки, Сати-тати вышла на улицу, где ее сразу же обнял Гарегин-папи и начал шептать на ухо, какая же она дурочка, что чуть не угробила себя, что он же с ума бы сошел и не знал бы, как жить дальше, если из-за такой глупости, как какое-то повышение цен на продукты, потерял бы ее. Бабушка в свою очередь заплакала и уверяла деда, что делала это только ради того, чтобы показать ему, насколько он, дурачина, ею любим, насколько он нужен ей и детям и насколько это неважно, что страна говно и приходится жить в ней.

Так они стояли, долго друг другу что-то искренне и с надрывом нашептывали, пока из других квартир выходили другие жены, которым мужья сообщали, что сегодня день рождения Сати-тати и, вон, смотрите, как они нежно целуются и обнимаются, – и тогда они сами начинали обниматься друг с другом. Все проникались радостью за моих деда с бабушкой, пока не подоспел Илья Айпетич, приехавший с целым тазом хашиля, за ночь приготовленного Назик. Прямо перед домом все это разложили по тарелкам, накрошили туда хрустящего лука и налили тана, в отдельные емкости налили вина и только после этого разбрелись по работам. Самой бабушке Илья Айпетич дал отгул, поэтому дед повез ее в Шикагох показывать кино про лошадей.

По дороге Гарегин-папи спросил, зачем ей нужна была взрывчатка: неужели Сати-тати настолько была в смятении, что действительно собиралась учинить взрыв? Бабушка про порох ничего не знала и даже не догадывалась, откуда он дома вообще взялся. Стало понятно, что кроме митинга готовилась еще какая-то акция, – и все подозрения справедливо пали на Горгома-папу, видевшего в этот момент сладкий сон об обломках ненавистной школы.

Острое желание Горгома-папы взорвать к чертям собачьим свою школу чуть задержало острое желание Гарегина-папи и Сати-тати пожить спокойной и счастливой жизнью, поэтому уже в начале просмотра фильмов с лошадями бабушка прервала показ и попросила деда как можно скорее отправиться в город. По возвращении они тут же сели поговорить с сыном и узнать, откуда он взял столько пороха. То есть даже не так: как только они переступили порог квартиры, Горгом накинулся на родителей с требованием вернуть то, что им не принадлежит. Ему, правда, моментально поставили мозги на место, и он заплакал из-за того, что сорвано готовящееся уже несколько месяцев разрушение школы и теперь непонятно, как оправдаться перед Карменом, Робертом, Герасимом и Вруйром, которые так на него надеялись, а теперь получается, что он слажал. «Что дальше взрывать будешь – вокзал, суд, Арарат, Эчмиадзин?» – орал на Горгома-папу Гарегин-папи. «А вот и доберусь – кому нужна эта чужая гора?» – отвечал тот. Никакие доводы про то, что взрывать школу неправильно и это может повлечь за собой самые чудовищные последствия, что мама будет плакать, что папе придется уйти с работы – ничто не утешало Горгома-папу: он понимал, какой позор его ожидает, когда друзья поймут, что он лопух (тем более что порох достал Герасим, а хранили его у нас дома, потому что наша квартира в двух шагах от школы). Неадекватность сына настолько поразила родителей, что те решили какое-то время оставить его под домашним арестом.

Глава 21

Козявки в яйцах собственных отцов

I

В начале августа 1962 года неожиданно разошлись Илья Айпетич с Назик: сестра деда призналась, что давно влюблена в Арцвика, а московский хирург, сам не дурак, признался в тех же чувствах к Асмик. Так в дураках остался только муж Асмик – лесник Торгом, который в общем-то тоже, не будь дураком, решил, что жена может уйди куда хочет, но главное, что с ним остается их дочь Сильва, к которой в лес давать частные уроки приходят все красивые учительницы в округе.

Наша квартира на Чаренца, 2, на время превратилась в место решения всех нравственных, организационных и финансовых задач, связанных сразу с двумя разрывами и образованием двух новых ячеек общества, – и дед с бабушкой как раз выступали главными судьями и утешителями пострадавших сторон. Шутка ли: два наиближайших друга Гарегина-папи (Илья Айпетич – московский хирург; Арцвик – новый начальник отдела культуры по району) вступают в новые отношения с двумя наиближайшими подругами Сати-тати (Назик – младшая сестра Гарегина-папи; Асмик – коллега бабушки в хирургическом отделении, руководил которым как раз Илья Айпетич), а в этих перемещениях замешаны пятеро детей (Вруйр – сын Назик от первого брака; Асмик – дочь Ильи Айпетича и Назик, – названная так, собственно, в честь Асмик, к которой переметнулся московский хирург; Сильва – дочь Асмик и лесника Торгома; Герасим и Пайтцар – дети Арцвика от убежавшей жены).

Больше всех страдала в этой истории сестра Гарегина-папи Назик. Для нее Илья Айпетич был образцовым мужем, который, как она считала, вряд ли бы ушел к Асмик, если бы она сама не призналась, что прониклась жалостью к Арцвику, в одиночку воспитывающему двух детей.