Клуб влюбленных в книги - Маделин Мартин

книгами перед поездками к родным (их можно было вернуть в любом отделении «Бутс»). Кроме того, на праздники библиотека на несколько дней закрывалась. Люди не хотели остаться без возможности отвлечься на чтение, учитывая, что в большинстве семейств за рождественским столом в этом году не хватало как минимум одного члена.

Собираясь в дорогу, Эмма напевала новую песню Веры Линн[7] «Мы встретимся вновь». Песня, скорее всего, была написана о влюбленных, таких как Маргарет и ее жених, разлученных войной, но для Эммы эти строки звучали по-своему. В них отразилась ее тоска по родному человеку, неопределенность места и времени встречи, и слова песни проникли Эмме в самое сердце, вновь и вновь бередя рану, не заживавшую с момента отъезда дочери.

Но если Эмма и не знала, когда Оливия вернется домой окончательно, то по крайней мере ей было известно, когда и где она увидит дочь. Завтра наступит сочельник, и она проведет его в Восточной Англии вместе с Оливией и наконец познакомится с так часто упоминаемой тетушкой Бесс.

В газетах предупреждали, что поезда будут опаздывать, так как и гражданские, и военные пытаются добраться домой к близким, но Эмма все же оказалась не готова к тому, что увидела. Огромные толпы людей лихорадочно метались по зданию вокзала, который теперь напоминал муравейник, разворошенный каким-то хулиганом.

Мимо пробегали люди в форме с тяжелыми вещмешками за спиной. На платформах толпились женщины и дети: одни радостно кричали, встречая вырвавшихся на праздники родных, другие сами собирались уезжать. А матери с тревогой ждали детей, которые возвращались домой на Рождество без сопровождения, одни.

Увидев таких ребятишек, Эмма почувствовала очередной укол в сердце. Не ошиблась ли она, решившись на эту поездку? Быть может, разумнее было бы вернуть Оливию домой и оставить в Ноттингеме?

Шла война, но ничего не происходило. Ее уже окрестили «странной войной». Не было ни бомбежек, ни налетов – никаких причин держать дочь вдали от дома.

Эмма всем сердцем жаждала снова ощутить присутствие Оливии в квартире, услышать ее топот по паркету (хотя Эмма вечно просила ее не бегать) и ее заливистый смех, когда они шутили и дурачились вместе…

Вдоль платформы шел человек в военной форме и подходил к каждому, кто держал в руках билет. Люди качали головой, и он шел к следующему.

Наконец он поравнялся с Эммой.

Его взгляд упал на билет. В глазах, необыкновенно ярко-голубых, читалась крайняя степень отчаяния.

– Прошу вас, мэм, не уступите ли вы мне свой билет?

В животе у нее все сжалось.

– Пожалуйста. – В его глубоком голосе звучала мольба. – Мне дали увольнительную, чтобы повидать мать. Она в больнице, ей очень плохо.

Эмма сглотнула; слово «нет» застряло в горле.

Глаза просящего увлажнились, желваки на скулах заходили, словно он стискивал зубы, сдерживая слезы.

– Я не знаю, успею ли попрощаться. – Он протянул свой билет; тонкая бумага дрожала в его руке. – Самый ранний поезд, на который мне удалось достать билет, уходит после обеда, а на счету каждая минута. Я могу не успеть.

Эмма внимательно изучила билет. Время отправления – в половине пятого, что задерживало ее прибытие на несколько часов, учитывая, что придется еще делать пересадку.

– Прошу вас. – Он едва сдерживал слезы.

Совсем молодой, лет двадцать от роду, не больше. Идет война, и он готов пожертвовать жизнью ради безопасности Англии.

Эмма знала, каково это – тосковать по ребенку. А если приходится отправить сына на войну, понимая, что он идет в самый кошмар – туда, где опасность, ужас и смерть? Понимая, что он может не вернуться?

Этот юноша перед Эммой был сыном матери, которой пришлось это пережить. Как Эмма могла ему отказать? Она сама даже не знала матери, не говоря уже о возможности попрощаться с ней.

Эмма протянула ему свой билет.

Он недоверчиво моргнул, затем громко шмыгнул носом и тыльной стороной ладони вытер мокрые глаза.

– Спасибо, – хрипло сказал он. – Спасибо.

Подошел поезд; он поспешно пожелал ей счастливого Рождества и вместе с остальными пассажирами поднялся в вагон. Одно хорошо – поток уезжающих схлынул, и на платформе освободилось место, где она смогла присесть.

Она устроилась поудобнее и открыла последний роман Барбары Картленд[8] «Любовь в жалости», зная, что теперь ей предстоит прождать здесь еще четыре часа.

Но из-за непредвиденных задержек четыре часа превратились в пять, а пять – в шесть.

В желудке урчало, и ей пришлось купить у разносчика размокший бутерброд с яйцом и укропом и едва теплого чая. Она торопливо проглотила унылую еду, боясь пропустить свой поезд. Но опасения были напрасны.

Новая информация на табло обещала задержку еще на час. Как минимум.

Когда ее поезд наконец подошел к перрону, часы показывали почти полночь. Дорога занимала около пяти часов, если верить тому, что говорили попутчики. Но она отказывалась унывать. К утру Рождества она будет на месте.

Эмма подхватила чемодан, крепко прижимая его к себе, и влилась в толпу пассажиров, штурмующих вагон. Люди толкались и лезли без очереди, совершенно забыв о нормах вежливости, которые, вероятно, соблюдали в обычных обстоятельствах.

Оказавшись наконец в вагоне, Эмма поняла, что свободных мест нет. Как правило выдержанная и спокойная, даже она чувствовала, что нервы натянуты как струна и терпение вот-вот лопнет. Вздохнув, она встала недалеко от входа, зажав чемодан между ног.

Поезд дернулся, унося их в темноту – на железной дороге тоже соблюдалась светомаскировка. На весь вагон была лишь одна синяя лампочка, дававшая тусклый свет, в котором все вокруг приобрело серо-голубой оттенок.

Эмма погружалась в дремоту, то и дело просыпаясь – то падала на грудь голова, то подгибались колени. Они были в пути уже пять часов, а пересадочной станции и в помине не было.

Наконец поезд замедлил ход, однако узнать, что это за станция, было невозможно: все указатели были закрашены. Это было сделано, чтобы сбить с толку немецких шпионов, но теперь превратилось в сущий кошмар для путешественников.

– Вы не знаете, где мы? – спросила Эмма мужчину рядом. Ее вопрос эхом разнесся по вагону. Никто понятия не имел, где они находятся, пока в вагон не вошел кондуктор и громко объявил название станции.

Эмма выдохнула с облегчением, расправив застывшие от напряжения плечи. Полдороги позади. Время еще есть, она успеет к Рождеству.

В зале ожидания обнаружилось свободное местечко – оно только что освободилось, потому что толпа пассажиров ринулась в поезд, из которого она вышла. Только Эмма собралась в изнеможении опуститься на сиденье, как какой-то мужчина плюхнулся на него прямо перед ее носом, немедленно запрокинул голову