Обычай страны - Эдит Уортон

ярче: полуденный свет был белее, а тени обретали невероятный оттенок. Чернота пробковых деревьев, падубов и кипарисов отливала зеленью и пурпуром, рыжеватыми акцентами старой бронзы; ночь за ночью винно-синие небеса кишели звездами. Ральф про себя решил, что человек, не видевший Италию распростертой под солнцем, не способен понять, какие она таит в себе секреты.

На поверхность его сознания всплыли фрагменты пережитых чувств, беглое счастье мыслей и ощущений. В такие минуты все жизненные впечатления сходятся в голове и в сердце, освещая друг друга и сплетаясь в таинственное видение красоты. Он и раньше испытывал нечто подобное – слияние личного восприятия с общей жизнью, когда сам себе казался лишь волной в бурном потоке бытия, но был более в ладах с самим собой, чем можно было достичь в рамках обыденности. Но теперь он полностью познал это ощущение, и оно наделило его освободительной силой языка. Слова мелькали, подобно ярким птицам в кронах над головой; достаточно лишь махнуть волшебной палочкой, и они спорхнут к нему. Но в вышине, в фантастическом полете на фоне небесной синевы, они казались так прекрасны, что пока было куда приятнее наблюдать за ними, не призывая к себе.

Он разглядывал узоры, которые они вырисовывали, пока от света не заболели глаза; затем переменил положение и взглянул на жену.

Ундина сидела поблизости, прислонившись к ноздреватому стволу дерева с несколько стесненным видом человека, не привыкшего к необузданной природе. Ее прекрасная спина никак не могла приспособиться к кривизне ствола, и Ундина то и дело двигалась в попытках занять более удобное положение. Но выглядела она безмятежной, и Ральф, глядя на нее сонными глазами, счел, что ее лицо никогда не казалось ему более прекрасным.

– Ты выглядишь прохладной, как волна, – сказал он, взяв ее за руку, лежавшую на коленях.

Она позволила ему завладеть рукой, и он придвинулся ближе, рассматривая ее, словно сокровище из фарфора или слоновой кости. Рука была маленькой и нежной, как перышки. Она не делала быстрых, волнительных жестов, не была выразительна; нет, такая рука создана для ласк и украшений, создана оставаться в сознании размытым нежно-розовым пятном. Пальчики были короткие и тонкие, с ямочками у основания, а ногти гладкие, словно лепестки роз. Ральф поднимал их один за другим, как ребенок, играющий с клавишами пианино, но им не хватало гибкости и выгибались они совсем чуть-чуть, лишь едва обозначая ямочки.

Он повернул ее руку ладонью вверх, очерчивая голубые вены от запястья к ладони и до пальцев, затем поцеловал теплое углубление под ними. Горний мир исчез; вся вселенная сосредоточилась на этой ладони. Но мир не стал меньше. В мистических глубинах, где рождалась его страсть, земные измерения не имели значения, и бездна красоты вмещала все, что вливало в нее воображение. Никогда прежде Ральф не чувствовал себя более способным написать великую поэму, но именно рука Ундины держала волшебную палочку выразительности.

Она вновь пошевелилась, с легким укором отвечая на его слова:

– Я не чувствую никакой прохлады. Ты сказал, здесь будет ветерок.

Он рассмеялся.

– Милая моя бедняжка! Разве в Апексе никогда не бывало такой жары?

Чуть поморщившись, она отвела руку.

– Да, но я вышла за тебя не для того, чтобы возвращаться в Апекс!

Ральф снова рассмеялся. Приподнявшись на локте, он опять завладел ее рукой.

– Интересно, а для чего же ты вышла за меня?

– Боже! Сейчас слишком жарко для головоломок. – В голосе Ундины не слышалось раздражения, но ее истоме недоставало той радости, какую испытывал он.

Он приподнялся.

– Жара тебя правда очень донимает? Если так, давай уедем.

Она возбужденно выпрямилась.

– Хочешь сказать, поедем в Швейцарию?

– Ну, я не имел в виду так далеко. Просто подумал, мы могли бы вернуться в Сиену.

Она с разочарованным видом прижалась к стволу.

– О, в Сиене еще жарче.

– Можно посидеть в соборе, на закате там всегда прохладно.

– Мы уже неделю каждый день на закате сидим в соборе.

– А если по дороге остановиться в Леччето? Я еще не показывал тебе Леччето, а ехать назад при лунном свете будет просто великолепно.

Предложение пробудило в ней слабый интерес.

– Пожалуй, звучит неплохо… Но где мы сможем поесть?

Ральф снова рассмеялся.

– Нигде, наверное. Ты слишком практична.

– Кто-то из нас должен быть практичен. А еда в отеле отвратительна, если опоздать к ужину.

– Должен признать, лучшее обычно присваивает себе тот невероятно красивый кавалерийский офицер, который так жаждет свести с тобой знакомство.

Ундина просияла.

– Знаешь, а он не граф. Он маркиз. Его зовут Ровиано, его римский дворец указан в путеводителях, и он прекрасно говорит по-английски. Селеста расспросила о нем главного официанта, – сказала она с уверенностью человека, который знает, о чем говорит.

Марвелл выпрямился и лениво потянулся за лежавшей на траве шляпой.

– Тем больше причин мчаться назад и защитить положенную нам долю.

Он говорил шутливым тоном, которым обычно выражал нежность, но его взгляд стал мягче, впитывая последние лучи света древней рощи, напоминавшей морскую пучину, в которой силуэт Ундины дрожал над ним, словно она была нереидой.

– Никогда еще твое имя не подходило тебе больше, чем сейчас, – сказал он, встав на колени и обнимая ее.

Она улыбнулась слегка отрешенно, словно не поняла аллюзию, а лишь спокойно отбросила ее в ворох таких же непонятных замечаний, которые прежде возбуждали ее любопытство, теперь же просто давали возможность думать о своем. Но улыбка ее, пусть и отрешенная, была от этого не менее прелестна, да и скрытое в ней сомнение делало ее еще прелестнее в глазах Ральфа. Позднее он вспоминал, что в этот момент чаша его жизни, казалось, была наполнена до краев.

– Идем, дорогая… Туда или сюда – везде божественно!

Однако в карете она совсем не замечала нежного очарования вечера, обращая внимание лишь на жару и пыль, а когда они миновали лесистый утес Леччето, сказала, что надо было все же остановиться там, а то у нее так болит голова, что ей все равно, сможет она поужинать или нет. Ральф с тоской глядел на протянувшиеся наверху стены, но настроение Ундины не способствовало восприятию подобных мест, поэтому он не стал останавливать карету. Подумав, он сказал:

– Если ты устала от Италии, перед нами целый мир, можем выбирать.

Какое-то время она молчала, затем ответила:

– Я устала от жары. Разве сюда обычно не приезжают раньше?

– Да. Поэтому я и выбрал лето – чтобы нас никто не беспокоил.

Она постаралась впрыснуть в свой тон нотки благоразумия.

– Если бы ты сказал мне, что мы везде будем в неподходящее