Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Катуков представил, что его артиллеристы, прильнув к окулярам, крутят маховики наводки орудий и ждут, когда танки подползут и снаряд не только достанет крупповскую броню, но и вспорет её, как нож консервную банку.

Треск двигателей наползавших танков раздавил тишину, И вдруг орудия окопавшейся пехоты дали о себе знать. Но не грохот орудий и вспышки выстрелов напрягли немецких танкистов, а снаряды, вонзившиеся в танки, от которых чёрные клубы дыма потянулись вверх. Но остальные ползли вперёд, и первый танк ворвался на позиции мотострелкового батальона. Долго он не прожил, бутылка с зажигательной смесью упала на моторное отделение, и языки пламени заплясали на броне. Танк покряхтел, покряхтел и замер. Но другие уже залезли на окопы и вдавливали пехоту в землю.

Теперь уже ничто не спасёт русскую оборону. И жить ей осталось не более часа, когда отставшая пехота добежит до русской обороны и закончит начатое дело. Паника – хороший союзник, но русские не разбежались, побросав позиции, а продолжали обороняться. Танки ползали по русским окопам, но одни они ничего не смогут сделать. А пехоту прижал к земле пулемёт русских, и бежать ему навстречу и геройски умереть никто не хотел.

11

Когда снаряд ударил по броне, всё от удара зазвенело, спина Бертольда мгновенно покрылась холодным потом. И ему, и танку повезло – срикошетило. Но это только начало боя, и другой снаряд хоть не пробил броню, но заставил танк содрогнуться, затрещать, заскрежетать. Бертольд и его экипаж содрогнулись вместе с танком, и каждый подумал про себя, сколько ещё так будет везти. И ещё подумал Бертольд: «Неужели они стреляют только в нас?»

Третий снаряд, проломив лобовую броню и разорвав грудь механика-водителя, вонзился в двигатель. Танк захрипел, затрещал и замер. Из рваной дыры от двигателя пыхнул огонь. Бертольд, откидывая люк, крикнул:

– Горим! Все из танка!

В одно мгновение все оказались на земле. А танк, как сырые дрова, медленно разгорался. Почему-то Бертольду было жаль не механика-водителя, а танк, к которому привык. Он чуть не заплакал, но заряжающий и радист, подхватив под руки, потащили подальше от танка. А он, повернув голову, никак не мог оторвать взгляда от разгоравшейся машины. Слёзы текли сами собой, и никто не утешал его. Он оглянулся: их рота, выбрасывая назад чёрную копоть, продолжала наступать.

Танки уже подползли к окопам красных. Но три машины горели. Хотелось знать, кто спасся, а кто сгорел вместе с танком. Но это потом, после боя. И пока шли к шоссе, мина засвистела за спиной, припали к земле и вжались. Хорошо, что осколки, рассекая воздух, никого не задели.

Этот прилёт вернул Бертольда из небытия. Идёт бой, и надо быть предельно внимательным, иначе тётушка смерть заберёт с собой.

Грязные, как черти, выбрались на шоссе. Пустой грузовик, ползущий в сторону Орла, подобрал их. Домчались до города, зашли в какой-то дом и упали без сил.

И только теперь Бертольд осознал, что возьми русский чуть повыше – и он бы отправился на тот свет вместо механика. От этих мыслей внутри всё похолодело. Сон спас его от навязчивых мыслей, но не освободил от войны. Но и во сне война не оставила его, и он кричал:

– Пушка на семь часов, танк на десять.

Во сне их танк вернулся из боя невредимым. И даже неразговорчивый механик из Ганновера был жив, чему Бертольд сильно удивился и даже хотел спросить его: «А почему ты жив?»

Но не успел, из сна его выдернул радист. Бертольд открыл глаза, а радист, кивая на стол и улыбаясь, произнёс ласково:

– Ужин.

Он смотрел в котелок и думал, что там, на поле боя: прорвали русскую оборону или отошли? Но спросить было не у кого, и, не доев каши, свалился спать.

12

Пушки били по танкам, а они ползли и ползли, оставляя позади себя коптящее, подбитое, исковерканное и потому бесполезное железо. Ещё чуть-чуть, и они залезут на оборону русских, раздавят пушки, разгонят прислугу и будут утюжить окопы, и тогда можно считать, бой выигран. И они залезли. Эбербах улыбнулся.

Вверх над окопами взвилась красная ракета. Если б ты знал, полковник Эбербах, что это значит, ты бы приказал отступить. Но ты этого не знал. И даже когда это началось, ты не придал этому значения.

Но ни Эбербах, ни танкисты, занятые наступлением, в горячке боя не увидели вдруг возникших на фланге русских танков. Сколько их было – пять, десять, – никто не считал. Но три мгновенно вспыхнувших танка с крестами ещё ни о чём не говорили. Зато три других заставили Эбербаха поволноваться, а русские, как в тире, посылали снаряд за снарядом в борта немецких танков. Могло показаться, что его танки не стреляют, но сноп искр, взвившийся над русским танком, говорил об обратном. Эбербах ждал, что русский танк остановится и будет гореть, но тот как ни в чём не бывало выплёвывал снаряд за снарядом. И снова сноп искр, и снова русский танк, как заговорённый, двигается и стреляет.

Это уже не бой, это избиение. Только быстрый отход мог спасти остатки, и Эбербах приказал отходить.

Но приказать легко, а как это сделать? С одной стороны – русские пушки, с другой – их танки. Теперь только скорость сможет спасти его танки. Эбербах опустил голову: смотреть, как гибнут его танкисты, а он ничего не может сделать, было выше его сил. Казалось, берлинское время остановилось, и началось московское, и над ним он не властен, удержался, чтобы не расплакаться.

А его танки не отступили, а бежали, и он этому свидетель. Прыжок на Мценск не получился. Вечером Гудериан, глядя на Эбербаха, понял, что случилось что-то такое, что заставило невозмутимого Эбербаха сникнуть, и он ничем не может ему помочь, и даже поддержать и успокоить не нашлось слов. А те, что он произнёс, не успокоили и не утешили ещё вчера бравого, а сегодня растерянного и поникшего полковника.

13

Бертольд ещё мчался в Орёл, а там у русской деревни бой продолжался. Уже танки с крестами наползали на окопы красных, и ничто и никто не сможет их остановить.

Вдруг вверх над окопами взвилась красная ракета и, оставляя дымный след, погасла.

И словно ниоткуда выскочили русские танки. Сразу их стволы расцвели красными розочками. Никто их не ждал, и неожиданное появление изменило картину боя. Немецким танкам уже не до окопов и русской пехоты: или уходить, или принимать бой.

А русские лезут и лезут, словно хотят подмять под себя, раздавить немецкие танки.