Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

и попали в танки, но русские не стали продолжать бой, развернулись и ушли. Но перед уходом тремя снарядами накрыли другую зенитку. Она, словно решив, что больше не будет воевать, задрав ствол вверх, так и осталась стоять над полёгшими вокруг зенитчиками. Кто-то из раненых, прижимая ладонь к кровоточащей груди, стонал и, превозмогая боль, кричал:

– Санитар!

Но никто не отозвался. А его голос, зовущий на помощь, становился всё тише и тише, пока совсем не стих.

Гудериан, когда ему доложили, был вне себя, он рвал и метал, третья танковая завязла в боях под Болховом, и бросить её в наступление вместе с четвёртой не получалось. И ко всему тому, что дороги стали непролазными, солдаты устали до безумия. И он проигрывал эту кровавую гонку, другие армии доберутся до Москвы быстрее, чем он. И осознание своей никчёмности выводило из себя, а ещё проклятая погода, которая действовала заодно с русскими, замедляя движение его армии к Туле.

Головлёво – Шеино

1

Катуков написал:

«Я приказал командиру одного из батальонов пограничников майору Дрожженко оседлать шоссе Орёл – Мценск на рубеже Головлёво – Ивлево. Слева от него окопался ещё один батальон Тульского военного училища, под командованием капитана Проняева».

Утром седьмого части Лелюшенко заняли оборону между двух неблизко стоящих деревень. Одно радовало, что тучи висели низко, а значит, немецкая авиация, доставлявшая столько хлопот, не появится. Выпавший ночью снег к утру растаял, превращая и без того раскисшие дороги в месиво. И главное, что люди успели обсушиться, выспаться и хорошо поесть, а в солдатской окопной жизни это дорогого стоит.

Мотор на холостых оборотах тарахтел, танк слегка вибрировал, а экипаж, ненадолго оторвавшись от войны, спал. Мирные сны давали немного забыться и вернуться в то исходное человеческое состояние, когда не надо бояться, что убьют, и самому никого убивать не надо.

Шкадову, командиру взвода танковой бригады, снился дом, а утром ему идти к токарному станку на работу, и ровное гудение станка, и свистящий звук резца, снимающего стружку, и солнечный свет, падающий отвесно из фонарей, – всё это радовало его. И он уже думал, что вечером за ужином расскажет матери о своём хорошем настроении…

Кто-то застучал по броне, значит, куда-то зовут, протёр кулаками глаза и высунулся из люка. Посыльный, стараясь перекрыть голосом тарахтение танков, крикнул:

– В штаб зовут.

Шкадов чертыхнулся: вылезать из прогретого танка под дождь, а потом шлёпать по лужам и там, в блиндаже, полчаса, а то и час выслушивать слова и смотреть на карту, и при этом указанные на карте рощи и леса надо на месте оценить самому, а ещё лучше – сходить и посмотреть, прикинув при этом, где поставить танки, чтобы немцев горячими гостинцами встретить.

Когда болтовня закончилась, пошёл смотреть, что да как. Давно понял, что на войне надо тысячу раз продумать, посмотреть своими глазами и прикинуть, как поступить в той или иной ситуации.

Чертыхаясь на сыпавшуюся сверху морось, пошёл смотреть, откуда немцы могут вклиниться в оборону. Набродившись по полям и перелескам, добрался до танка, забрался внутрь и блаженно привалился к броне башни с одним желанием – ещё поспасть. Но сон не шёл, и, не зная, что делать, тормошить раньше времени экипаж не стал, думая, пусть ещё подремлют, – неизвестно, когда ещё придётся отдохнуть.

Развиднелось, и Шкадов про себя решил, что немцы не заставят себя долго ждать, и не ошибся.

2

Танки ползли по полю, за ними машины с прицепленными пушками и зенитками, а пехотинцы шли вдоль насыпи железной дороги.

Это безмятежное движение могло в каждое мгновение окунуться в грохот выстрелов, взрывы и крики раненых. Но ничто не нарушало безмятежности.

Эбербах внутренне даже обрадовался, думая, что русские не выстроили в этом месте обороны. Железная дорога возле деревни Головлёво поворачивает вправо к Орловскому шоссе. И группа тоже повернула вправо и чуть ли не в лоб столкнулась с русскими танками. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что это тридцатьчетвёрки. И одного русского снаряда хватило, чтобы стопятидесятимиллиметровая пушка превратилась в кусок искорёженного железа.

Немецкие танки заспешили вперёд в надежде, что быстрая атака заставит русских отступить, а им позволит выйти на шоссе. Но не получилось: один танк подбит, а две зенитки, пытавшиеся поддержать танки, только начали доворачивать хоботы стволов, но от разорвавшегося вблизи осколочно-фугасного снаряда и пушки, и прислуга закачались и повалились на землю.

Эбербах, взглянув на карту, подумал, что оттуда до Мценска всего ничего. У него затеплилась надежда, что к вечеру он будет в Мценске, и он посылает в помощь группе ещё танки и ещё пехоту, надеясь, что они проломят русскую оборону и очистят путь на Мценск.

Воодушевлённые подкреплением немцы опять затеяли атаку. Шесть тридцатьчетвёрок рассеяли надежды Эбербаха, как дым. Четыре его танка замерли, пронзённые семидесятишестимиллиметровками, остальные не стали испытывать судьбу и повернули обратно.

Правда, под вечер одного русского монстра подбили. Он своим чёрным силуэтом на фоне серого неба радовал глаза немецких артиллеристов. Но другой железный монстр зацепил тросом подбитый и уволок с собой на буксире. И ничего с этим поделать не смогли ни танки, ни пушки Эбербаха. И от этого стало горько и ему, и артиллеристам.

3

С другой стороны шоссе пехотинцы и танки спешат в сторону Шеино. И никто им не мешает. Только на подходе к деревне их встречают русские танки. Несколько раз солдаты и танки Эбербаха наскакивали на позиции русских, и несколько раз их отбрасывали.

Бертольд спрашивал себя:

– Будет ли конец этому безумию?

Новый механик-водитель не внушал доверия. Но, как говорится, что дали, то дали, и поди разбери, хорош он или плох, пока не побудешь с ним в бою и не поймёшь, как он чувствует машину, и как понимает складки местности, и где на открытом простреливаемом пространстве прибавить ходу, чтобы побыстрей проскочить опасный участок, где затаиться в кустах и ждать, когда русские зазеваются и можно всадить им снаряд в бок, чтоб успокоились навсегда.

Танки Эбербаха, словно собравшись с силами, то наваливались на деревню, то откатывались, и так несколько раз. Они словно морские волны, которые безуспешно бились о каменный мол.

Бертольду, а верней его танку, пока везло. Ничего такого, что бы заставило похолодеть или волосы под шлемом зашевелиться, не случалось, если не считать пулемётную дробь пуль, стучавших по броне, но к этому относились спокойно, как к неизбежному звуку в наступлении. Бертольд понимал, что целятся в пехоту, и, пока пулемётчик водил стволом влево-вправо,