Эвакуация - Кирилл Казачинский

немного помариновал Хрящёва, совершенно не припоминавшего «лейтенанта Пантелеева», но после пары пива, взятой в бывшем Струковском саду (а теперь Парке культуры) в павильоне «Пиво-Воды» у вялой от жары буфетчицы, сжалился. Тем более, обдумав на посту свою линию поведения, решил делиться воспоминаниями и рассказом о жизненном пути дозировано. Напомнил эпизод с «американкой», когда на глазах Хряща попытавшийся выполнить уговор Жига попался на свою беду (или счастье) Графу, как Граф тихонько увел его от витрины бывшей кондитерской Крымзенкова, а в тот момент магазина № 2 «Петрокондитертреста» с выставленной головой знаменитого Петроградского налетчика. Хрящёв же, встретив побывавшего в той же шкуре товарища, наоборот, размяк и рассказывал о своей жизни и судьбе охотно, не останавливаясь. Ему в тот злосчастный поход к витрине повезло меньше. Отловили его и как беспризорный элемент отправили в школу имени Достоевского, хорошо известную читающим товарищам по книге «Республика ШКИД». Правда, попал он в это учреждение в двадцать третьем году, а потому авторов и основных героев повести, за исключением Виктора Николаевича Сорока-Росинского и его жены Эллы Андреевны Люминарской, не застал, зато в двадцать пятом застал уход «ВикНикСора» с поста заведующего. Плохо тогда с ним поступили, замордовали после критической статьи Надежды Константиновны Крупской. Да и как было не поиздеваться над интеллигентным преподавателем после слов «первой леди»: «…не в Чухломе какой-нибудь, а в Ленинграде процветает советская бурса, руководимая людьми, работа которых ничего общего с задачами, поставленными советской властью, не имеет… Бурс, хотя бы они и называли себя советскими детдомами, нам не надо…»

По словам Дмитрия, Виктор Николаевич бывал непримирим ко всякой лжи, фальши, наплевательскому (его, учителя, словечко) отношению к общему делу. Не терпел раскисших, небрежных, грубых, «распоясавшихся» (его же слово) внешне и внутренне людей. Был строг, суров, иногда излишне. Редко хвалил. Никогда не заигрывал с классом, держал в ежовых рукавицах. Абсолютное большинство коллег-педагогов откровенно ненавидели Виктора Николаевича за его яркость, необычность, собственную методу обучения, за блистательные результаты деятельности, за любовь и уважение, которое к нему испытывали ученики буквально с первых дней совместной работы.

Книгу же, вышедшую в двадцать седьмом году, Хрящёв купил сразу, как увидел, ещё до того, как её раскупили и потом стали подворовывать из библиотек. Произведение выдержало до тридцать пятого года пять изданий с улучшениями, изменениями и дополнениями. Жиге в своё время она тоже попадалась, читал он её с большим интересом, даже не зная о судьбе приятеля. А вот о «Последней гимназии», сюжетно продолжившей «Республику», Хрящ не слышал и, услышав критический отзыв товарища, даже не собирался читать. Посетовал, что книги Белых и Пантелеева пропали из продажи и библиотек (ходили упорные слухи, что одного из соавторов посадили по тридцать восьмой, политической статье), в связи с чем его истрепавшийся экземпляр было не заменить. После ШКИД Хрящ попал в Самарский мукомольно-крупяной техникум, потом по распределению на завод, откуда был как молодой специалист по целевому направлению отправлен уже в Куйбышевский НКВД на работу. Случилось это в тридцать пятом. Так что уже шесть лет работает он здесь, хотел бы сменить деятельность на другую, подальше от всех чекистских дел. Этот рассказ, да ещё один эпизод доказали Мальцеву, что бывшему товарищу вполне можно доверять.

А приключилось следующее.

Надо сказать, что в те приснопамятные двадцатые и Жига, и Хрящ не зря отирались у витрины магазина № 2 и спорили не просто так. Уже тогда оба были сложившимися «щипачами» низкой, правда, по сравнению с «наставником», квалификации. Зато тренировались они в те времена постоянно, и успехи Хряща были гораздо круче, чем у товарища. Потому-то Малышев и поддался на подначку Дмитрия, после чего и попал в руки Графа. Времени с тех пор прошло много, но глаз на воровские дела у Глеба оставался острым, да и опыт, как говорится, не пропьёшь.

Во время прогулки по аллеям Парка культуры приятели обогнали парочку: высокого, статного мужчину в тёмном костюме и чёрном с «искрой» галстуке и тонкую, аристократического вида девушку. Спутник оживлённо рассказывал барышне об угловом доме, расположенном практически напротив входа в сад со стороны площади Чапаева. Питерцы и раньше видели этих двоих. Мужчина у них на глазах прикуривал от странной зажигалки, блестящей, открывавшейся одной рукой с характерным звуком, привлёкшим внимание товарищей. И зажиглась она моментально, от первого лёгкого движения пальца. Дивились ребята, но, отвлечённые своим разговором, шли дальше. При этой же встрече Хрящ, неловко качнувшись, чуть не уронил мужчину, но вовремя придержал за талию, не дал совершиться такому некрасивому происшествию на глазах идущей рядом дамы. Потом, конечно, извинился, застенчиво поправил очки, получил ответ бархатным, чуть грассирующим голосом. В конце мужчина прибавил странное слово «Вел». И разошлись они, как в море корабли…

При этом Глеб опытным глазом заметил, зачем младший лейтенант НКВД Куйбышевского областного управления Дмитрий Петрович Хрящёв совершил этот «акробатический этюд»: с ловкостью фокусника он одним движением «увёл» интересную зажигалку…

Эпизод 2. Клад Степана Разина (начало)

Совещание началось, как и планировалось, в одиннадцать. Жара ещё не набрала полную силу, поэтому окна актового зала, смотрящие на улицу, были закрыты, зато открытые настежь во внутренний двор давали небольшое, но очень приятное движение воздуха. Народу пришло не так много, как хотелось, но были замечены и новые лица. Николай Николаевич дал слово председателю, первому секретарю исполкома горсовета депутатов трудящихся г. Куйбышева. Вышедший на трибуну чиновник, достав доклад, начал монотонную усыпляющую «песню»:

– Уже в первые месяцы войны сельское хозяйство страны понесло огромные потери. Немцы оккупировали территорию, на которой в мирное время производилось тридцать восемь процентов зерна, сорок процентов крупного рогатого скота и шестьдесят процентов свиного поголовья. Эти потери должны компенсировать мы, восточные районы страны. Пословица «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик» родилась, видимо, сейчас, во время нашей жатвы 1941 года. Весной хлеб сеяли с помощью техники полные сил мужчины, а убирают женщины, причём практически вручную. В самую горячую пору ушли на фронт почти все колхозные механизаторы. Вместе с ними война забрала третью часть тракторного парка и девяносто процентов грузовых автомобилей. Даже лошадей в сёлах осталось в два раза меньше, чем в довоенные годы. А хлеб нужно спасать, товарищи!

– В поле, как всем известно, вышли все трудоспособные жители области: студенты, пенсионеры, домохозяйки. В уборочной 1941 года принимает участие сто пять тысяч школьников и восемь тысяч учителей. Рожь и пшеницу сначала косят косами, потом подбирают граблями. Кое-где работают даже старинными серпами. 80-летняя колхозница артели «Большевик» Исаклинского района