Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

тёмное рваное облако, и на землю, не успевшую ещё остыть от дневного жара, пролился мелкий моросящий дождь. Он был кратковременным, как будто дождь и сам испугался, что пришёлся людям не ко двору, и так же неожиданно кончился, как и начался.

Он и разбудил прикорнувших контрразведчиков. Разбитые и не выспавшиеся, с припухлыми лицами, с отечными мешками под глазами и синими кругами вокруг них, они поднялись с видимой неохотой. Надо было возвращаться на станцию. Но профессия обязывала ещё раз как следует проверить местность на наличие вещественных доказательств и улик, которые могли пролить хоть какой-то свет на личность скрывшегося от них таинственного милиционера. Они походили вокруг сосны в радиусе ста метров, внимательно разглядывая подходы, но подозрительного так ничего обнаружить и не смогли.

— Чего уж там, — буркнул Ерёменко, виновато взглянув на Зимарина, — дали промашку…

— Физиономию его хоть успели разглядеть? — спросил, поморщившись, как от зубной боли, капитан.

Ерёменко и Семакин переглянулись.

— Не то чтобы хорошо, но кое-что разглядел, — отозвался Ерёменко, но как-то совсем неуверенно. — Мне показалось, что нос у него слегка свёрнут набок. А может, тень просто падала…

— Я его запомнил, — вдруг заявил Семакин с такой твёрдостью, что товарищам сразу стало понятно, что так оно и есть на самом деле. — Он от меня на расстоянии вытянутой руки прошёл… Я ещё заметил у него небольшой шрам у внешней стороны левого глаза… И да, нос приплюснут и немного свёрнут… Но не от рождения. Может, в драке кто свернул, а может… да чёрт его знает, от чего! Одним словом, могу опознать, если встретимся. Даже нарисовать смогу его отвратительную физиономию…

Зимарин удивлённо вскинул брови, вопросительно уставился на лейтенанта.

— В школе в художественном кружке занимался, — пояснил Семакин.

— Чего ж ты раньше-то молчал?

Семакин стеснительно улыбнулся, по-детски морща нос, пожал плечами.

— Да как-то повода не было…

— Значит так, — оживился Зимарин, потирая от удовольствия ладони. — Сейчас едем в горотдел милиции… к начальнику их… подполковнику Ледовских. Семакин, ты изобразишь портрет… — Он произвел круговые движения указательным пальцем возле своего лица. — …этого милиционера. Посмотрим, что на это скажет сам Ледовских. Есть у них в штате такой человек или… — Не договорив, он дружески положил ладонь на погон Семакину, с волнением поторопил: — Идём!

Воодушевлённые скорой возможностью прояснить сложившуюся ситуацию с милиционером, они спешно зашагали на станцию.

Палыч, который за время совместной службы так и не сумел привыкнуть к долгому отсутствию своих товарищей, как только их увидел, у него словно гора с плеч свалилась. Сдержанно улыбаясь, чтобы не выдать внутреннего волнения, он суетливой походкой двинулся от машины навстречу.

— Наконец-то, — растроганно забормотал он. — А то я, грешным делом, уже беспокоиться начал, что у меня каша остынет…

— Какая каша? — деловито осведомился Ерёменко, заинтересовавшись его словами.

— Пшённая, — ответил польщённый Палыч. — Я там котелок каши раздобыл у своего земляка на кухне. С американской тушёнкой, а не абы какая… постная.

Он нетерпеливо развернулся и заторопился к «доджу». Забравшись в кузов, двумя руками бережно вынул из ящика из-под снарядов тщательно завёрнутый в заношенную солдатскую шинель котелок. Осторожно развернул. В лицо ему тотчас ударило горячим паром, вокруг распространился духмяный аромат слегка подгоревшей каши.

— Налетай, подешевело! — воскликнул обрадованно Ерёменко и с необыкновенной ловкостью запрыгнул в кузов. Проворно вынув из-за голенища алюминиевую ложку, он тотчас зачерпнул разваренную крупу с плавающими сверху жёлтыми пятнами жира. Почти не прожёвывая, звучно проглотил, судорожно дёрнув кадыком, и с шутливым видом, в хорошем расположении духа принялся облизывать ложку, разве что не мурча от удовольствия, с приторной лестью протянул: — У-ух и вкуснотища! Подтверждаю!

— Полезай, Семакин, — скомандовал Зимарин, с доброй усмешкой наблюдая за действиями Ерёменко, — а то нам ничего не останется. Ишь, как наш товарищ наворачивает!

Вскоре ложки заскребли по гнутым, вдавленным стенкам уже по-настоящему, и котелок быстро опустел. Насытившись, контрразведчики закурили, а Палыч отправился к напорной башне мыть котелок. Когда он вернулся и передал Семакину, чтобы тот спрятал очищенный до блеска котелок опять в ящик из-под снарядов, Зимарин с сожалением бросил окурок, сказал со вздохом:

— Подкрепились, покурили, пора и честь знать. Заводи, Палыч, свою таратайку, поедем в город.

Прибыв в Обоянь, они первым делом направились в городской отдел милиции. Палыч остановился у подъезда двухэтажного здания, толстые кирпичные стены которого знатно пострадали от непрерывных бомбёжек: штукатурка во многих местах отвалилась, бесформенными кучами лежала под окнами, валялся битый кирпич, вывернутый осколками снарядов из обшарпанных стен. На вид здание было очень похоже на пчелиные соты, с выковырнутыми ячейками. У дверей дежурил молоденький милиционер с автоматом ППШ. Мимо него то и дело торопливо проходили сотрудники внутренних органов. Лица у всех были озабоченные, и скучающий милиционер с тоской вздыхал, провожая очередного коллегу скорбным взглядом.

— Семакин идёт со мной, — распорядился, выходя из машины, Зимарин. — А ты, Ерёменко, поезжай с Палычем в комендатуру, возьми у них списки… Алёхин должен был их к сегодняшнему утру подготовить. Потом сразу сюда… Не задерживаю.

Не изменяя своим привычкам, Палыч поехал ни шатко ни валко, рассчитывая на то, что они успеют обернуться, пока Зимарин с Семакиным будут решать свои дела у начальника горотдела милиции. В душе он досадовал на капитана, что тот всю дорогу заставлял его ехать быстрее, а «не тянуть козу за хвост». На самом деле он, конечно, высказался намного грубее. Как будто Палыч для себя старался, а не для того, чтобы сберечь машину, которая им исправно служит вот уже два года. Ерёменко откинулся на скамейке, широко разбросал руки по металлическому ограждению борта, с удовольствием вытянул ноги, затёкшие за дальнюю дорогу…

В коридорах отдела было многолюдно и шумно. Зимарин с Семакиным, войдя в кабинет, застали Ледовских… спящим. Было видно, что он работал всю ночь, а потом сон незаметно сморил. Он, как сидел за столом, что-то писал, так и уронил потяжелевшую голову на серый лист бумаги. Голова у него была вывернута набок, из-под сплющенной щеки торчал кончик ручки. Находиться в таком положении было очень неудобно, но, очевидно, подполковник так переусердствовал в работе за последние сутки, что для него это не стало помехой. Также было заметно, что сотрудники беспокоились о своём начальнике и без