Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин

особой необходимости старались не тревожить, давая ему лишний час поспать. Ледовских храпел, дрожа губами перекошенного рта, и этот храп безмерно уставшего человека был страшен, как будто где-то неподалёку заводили трактор.

Зимарин негромко кашлянул, и подполковник сразу перестал храпеть, потом с трудом разлепил веки, приподнял голову. Некоторое время он осоловевшими глазами смотрел на вошедших офицеров, очевидно, старясь сообразить, кто они. Затем потряс головой, провёл по заспанному и хмурому лицу растопыренной пятернёй, разгоняя одолевший его крепкий сон.

— Зимарин, ты, что ль? — хрипло спросил Ледовских, всё ещё находясь в пограничном состоянии между сном и реальностью. — Ну, здорово тогда. Чай пить будете?

— Не до чая сейчас.

— Понял, — кивнул подполковник. Он был коренастый и крепкий, с обкуренными жёлтыми пальцами. Те, кто знал его раньше, говорили, что до войны он не курил. — Что за дела?

— Лист чистый имеется?

Ледовских выдвинул ящик, достал оттуда серый лист бумаги и протянул капитану.

Всё это он проделал, не проронив больше ни слова, с любопытством наблюдая за дальнейшими действиями Зимарина. Тот положил лист на край крышки, вынул из хранившихся в гильзе от зенитки несколько цветных карандашей, карандаш с чёрным грифелем, положил на лист сверху, затем подвинул стул ближе к столу и оглянулся на стоявшего у дверей лейтенанта.

— Ну что ж, Семакин, приступай. А мы пока с подполковником за жизнь поговорим.

Потирая кончиками пальцев припухлую отлежавшую щёку с оставшейся на ней розовой полосой от ручки, Ледовских односложно отвечал на вопросы знакомого капитана из СМЕРШ: «Нет у меня людей со сломанными носами. Был ефрейтор Конюхов, да и тот погиб месяц назад в перестрелке с дезертирами. И со шрамами на лице нет. Имеется шрам у младшего лейтенанта Золоткина, но не у глаза, как ты говоришь, а возле рта… Губы у него пуля разворотила… и ещё без зубов остался. А после того как зашили, выглядит он теперь криворотым. Жалко парня, молодой, а красоту потерял… Девки его теперь сроду не полюбят. А там кто его знает. После войны нашего брата мало останется, может, и найдёт себе счастье. Дай-то бог… Хоть и не верю я во всю эту чепуху».

Во время разговора он искоса поглядывал на лист, с изумлением отмечал, как под умелой рукой лейтенанта на нём вырисовывалось мужское лицо в милицейской фуражке. И когда Семакин, закончив портрет, передал ему в руки чёрно-белый рисунок, Ледовских сразу же отмёл все подозрения, не признав в этом человеке своего сотрудника, хоть долго и с неослабевающим интересом рассматривал картинку, шумно восторгаясь мастерством лейтенанта.

— Не-а, впервые вижу его, — отрицательно покачал головой подполковник. — Так что Зимарин, ищи этого обманного милиционера в другом месте… — Он немного помолчал и с видимым сочувствием добавил: — Если он к этому времени не превратится ещё в кого-нибудь. Например, в артиллериста… или лётчика. Тебе ли не знать, на что нынче способны немецкие шпионы.

— Это точно, — не стал отрицать капитан, разочарованно вздохнул и забрал у него портрет, спрятал в свой планшет. Бездумно поглаживая ладонью потрескавшуюся, вытертую до светло-коричневого состояния кожу, произнёс со вздохом: — Ну что ж, Ледовских, угощай своим чаем… Время пока терпит… а там и наши вернутся…

Глава 12

«Додж», как и многие другие машины, стоял на перекрёстке, пропускал колонну танков Т-34. Вот уже несколько минут они тянулись бесконечной чередой, и казалось, что не будет им ни конца, ни края. Грозно рыча, тяжёлые танки двигались, по мнению Палыча, недостаточно быстро: гусеницами ковыряли старый, размякший на жаре асфальт, крошили попадавшие на пути кирпичи, давили камни, царапали выложенную кое-где брусчатку. Земля дрожала под их весом.

Всем этим потоком руководила совсем ещё юная девушка-регулировщица в звании ефрейтора. Несмотря на её милое личико с веснушками, густо усыпавшими переносицу, она с молчаливой стойкостью переносила тяжкие условия, связанные с её военной профессией. Чёрные кряжи отработанной солярки исторгались из выхлопных труб танков, окутывали девушку едким облаком дыма. Твёрдо сжав губы, стараясь как можно меньше вдыхать отравленный воздух, регулировщица уверенно держала флажки, часто мигала красными слезящимися от вони глазами.

— Проезжаем! — время от времени покрикивала она звонким голосом, стараясь перекричать шум танковых двигателей. — Не задерживаемся!

Огрубевшие от технического масла, с сухими наростами мозолей на ладонях, с распухшими суставами, руки Палыча от волнения елозили по рулю, не находя себе места. Он сильно переживал за то, что потом Зимарин будет снова его торопить и придётся увеличивать скорость до предела. Он, конечно, очень хорошо понимал, что это требуется для общего дела, но всё же для него это всегда было огромным испытанием.

Не выдержав напряжения, Палыч свернул под узкую арку, где без труда проезжали разве что дореволюционные кареты какого-нибудь барина, а в наши дни крестьянские подводы. Сумев с ювелирной точностью миновать опасную арку, Палыч уже без помех поехал знакомыми дворами, намереваясь в скором времени выбраться на другую улицу, где движение было не столь оживлённое.

Некогда зелёные уютные дворы с детскими песочницами, с дощатыми столами, за которыми любили проводить свободное время жители, с верёвками для сушки белья, тянувшимися в разных направлениях, словно электрические провода, теперь обезлюдели, имели вид мрачный и унылый. С этим Палыч за войну уже успел свыкнуться, наглядевшись на разбитые повсюду города. И всё же когда впереди показался дом, за которым начиналась нужная им улица, он с затаённым облегчением вздохнул.

От прежнего четырёхэтажного дома остался только первый этаж с перекрытьем из бетонных плит, непонятно каким чудом удерживающихся на разрушенных кирпичных стенах. Редкий раз, когда Палычу доводилось, сокращая путь, проезжать в этом месте, он несказанно удивлялся, что стены ещё не обвалилась. За углом этого дома, сразу после следующей тесной арки, и шла дорога.

Ерёменко вынул из кармана галифе слегка помятую пачку с бледной надписью: «25 лет РККА», закурил. Откинув голову назад, блаженно щуря глаза, он с наслаждением пускал дым в пронзительно-синее небо, держа папиросу в зубах, когда вдруг раздался взрыв. Выронив папиросу, Ерёменко инстинктивно присел в кузове, оглядываясь по сторонам. Из пролома в стене дома валил, клубясь, серый дым, поднимался к небу, бросая колеблющиеся тени на землю, заволакивал белесой завесой солнце. Стена в другом месте с треском лопнула, широкая трещина