Бургер для Маркса: Кулинарный взгляд на историю философии - Эдуардо Инфанте

правда прозвали «Кенигсбергскими часами». Жизнь Канта до такой степени превратилась в ритуал, что однажды, когда он не появился в привычном месте в привычное время, друзья решили, что с ним, должно быть, произошло что-то серьезное, и обратились в полицию, которая обнаружила бедолагу дома поглощенным чтением последнего купленного сочинения Жан-Жака Руссо. Тот был одним из любимых писателей Канта, часто повторявшего, что вынужден прочитывать его произведения дважды, поскольку в первый раз так восхищается красотой стиля, что не обращает внимания на содержание текста.

Один день из гастрономической жизни Канта

Известно, что завтрак Канта был до невозможного умеренным: в пять утра (конечно же, ровно) — пара чашек чая и трубка табака, лишь одна. Ужин был еще скромнее: его просто не существовало. Кант ел раз в день, в час, хотя, похоже, перед этим (ровно за полчаса) выпивал бокал вина. Он предпочитал рейнские вина, всегда не больше двух бокалов, поскольку удовольствие теряется, если не идет бок о бок с умеренностью. Стоит отметить, что Кант считал себя страстным любителем вин, но даже при этом потреблял их в умеренных количествах. Это называется самоконтролем.

Итальянский журналист и просветитель Франко Банки в своей статье «Кант и критика кулинарного разума» (Kant e la Critica della Ragione Culinaria) пишет:

Ровно в час дня в доме философа в прусском Кенигсберге начиналась церемония обеда, которую он всегда «проводил» в компании и никогда в одиночестве. Нередко Кант лично давал точные указания по сервировке стола, а также по выбору блюд и столовых приборов, часто — самых лучших, из серебра. Гости никогда не располагались на случайных местах, а их количество варьировалось от трех (по числу граций) до девяти (по числу муз).

«Хороший обед в подходящей компании благотворно влияет на физическое и моральное состояние», — утверждал хозяин дома. Именно поэтому состав приглашенных должен был быть смешанным и разнородным, а порой среди них попадались и его студенты, чье присутствие добавляло веселья и радости. Условный сигнал для начала обеда был всегда одним и тем же. Развернув салфетку, профессор произносил неизменное приглашение: «Вперед, господа!»

Обеды у Канта всегда были отменными. Философ четко придерживался принципа «Вкус требует разнообразия». Основных блюд было три, но в зависимости от сезона присутствовали также фрукты и десерт. Обед начинался с супа, главным образом бульона из телятины с рисом, пшеничной крупой или лапшой, куда Кант для густоты добавлял ломтики ржаного хлеба. Затем наступал черед рыбы с бобовыми или овощами. Философ был без ума от трески. Далее подавали мясо, которое хозяин предпочитал выдержанным, мягким и хорошо прожаренным. Не обходилось и без соусов, в первую очередь горчицы, с которой Кант ел все, особенно хлеб — обязательно отлично пропеченный. И наконец, подобную трапезу невозможно было представить без сыра, лучше голландского. Философ обожал его до такой степени, что прислуге, по настоятельному совету врача, приходилось его прятать.

Кант, несомненно, ценил хорошее вино, хотя в последние годы жизни и совершал небольшое святотатство, употребляя его в горячем виде с добавлением апельсиновой цедры, корицы и гвоздики. При этом он четко понимал, что оно лишь «приятно» — в соответствии с его субъективным мнением, — а не «прекрасно» в значении объективной характеристики:

Применительно к приятному каждый довольствуется тем, что его суждение, которое он, говоря, что некий предмет ему нравится, основывает на своем личном качестве, ограничено его личностью. Поэтому, если он говорит, что канарское вино приятно и его поправляют, напоминая, что следовало бы сказать: оно приятно мне, — он легко соглашается, и это относится не только к тому, что ощущается языком, нёбом и гортанью, но и ко всему тому, что может быть приятно взору и слуху каждого [112].

(«Критика эстетической способности суждения»,

§ 7 «Сравнение прекрасного с приятным и добрым на основе упомянутого признака»)

Во время работы в Кенигсбергском университете, где Кант читал лекции по логике и метафизике, он проявил большой интерес к работам Ньютона по физике, что привело его к изучению проблемы пространства. В философии ученый следовал по пути крайнего рационализма Христиана фон Вольфа, считавшего, что все можно доказать математически, не прибегая к опыту. Это неизбежно напоминает нам историю о заведующем инженерным отделением, который потребовал у своего прижимистого ректора больше финансирования на лаборатории. Ректор отказал ему и в пример привел преподавателей с математического факультета, которым нужны лишь карандаш, бумага и мусорная корзина, или даже преподавателей философского факультета, которым мусорные корзины и те не нужны.

Но вернемся к Канту. Не прочти профессор логики и метафизики Кенигсбергского университета возражений против рационализма, выдвинутых нашим любителем супа и виски Дэвидом Юмом, — ни эта книга, ни любая другая, посвященная истории философии, не уделила бы ему внимания. По признанию Канта, чтение изложенного Юмом заставило его «пробудиться от догматического сна», поскольку нельзя отождествлять философию с математическими методами, а всякий шаг в метафизике должен начинаться с исследования разума, что в его случае заняло более 10 лет предварительной подготовки, в течение которых он ничего не писал. Плодом этих размышлений стала его первая «Критика» — «Критика чистого разума», где он отважился на «фьюжн-кухню» эмпиризма и рационализма, радикально изменив направление философской мысли и сделав свой труд одним из важнейших произведений в истории философии.

Если в первой «Критике» Кант рассматривает проблему познания, то в последующих — «Критике практического разума» и «Критике способности суждения» — обращается к морали и нашей способности давать оценку. По словам самого Канта, вся философия — это попытка ответить на три вопроса: «Что я могу знать?», «Что я должен делать?», «На что я могу надеяться?» После он добавляет, что, по сути, все три можно свести к одному-единственному: «Что есть человек?»

Мог ли бы вопрос «Что я могу есть?» оказаться достойным кантианской философии и послужить основой для четвертой «Критики»? Мог бы. Интерес философа к кулинарии был настолько глубок, что один из его учеников, но тем не менее друг, писатель-сатирик Теодор Готлиб фон Гиппель в шутку спрашивал у него: «А не напишете ли вы когда-нибудь "Критику поварского искусства"?» Жаль, что Кант так и не написал ее, притом что в этой области он тоже испытал пробуждение от догматического сна, которое на сей раз привело его к отказу не от немецкого рационализма, а от национального напитка. В бытность свою студентом он был большим почитателем не только философии Вольфа, но и пива, и отвратило от него будущего мыслителя