Храм Фортуны - Элоди Харпер

Она доходит до конца письма: «Надеюсь, ты все еще скучаешь по мне». У другого мужчины эти слова прозвучали бы жалобой, но она слишком хорошо знает Деметрия. Он выражает язвительное веселье по поводу проявленных ею перед расставанием чувств – чувств, которые он не хотел или не мог разделить. Отсутствие нежных слов вызывает у нее тоску, к которой добавляется разочарование от того, что он никак не упомянул Руфину. Амара поджимает губы. По крайней мере, он сказал, что она может пригласить кого угодно, так что вряд ли будет жаловаться, когда Друзилла привезет Руфину в Стабии. Амара пытается представить свою дочь не только в Стабиях, но и в Риме, воображая, как Деметрий будет реагировать на ее своенравное, непоседливое дитя. Она не может представить их вместе. Вместо этого она видит Филоса, улыбающегося Руфине в саду, его взгляд, полный любви и гордости, когда Руфина читает басню.

Амара откладывает письмо и приступает к счетам. Деньги всегда успокаивают ее. С тех пор как она вырвалась от Феликса, именно в них она измеряет чувство безопасности. Первая табличка плотно заполнена аккуратным почерком Филоса. Все на ее родном греческом, которым он свободно владеет в письменной форме, чего не скажешь об устной речи. Амара читает его скрупулезные отчеты, в которых подробно расписаны все расходы и прибыль, полученная самыми крупными из ее киосков. В конце идут собственные соображения Филоса о том, как увеличить доход: он предлагает нанять лоточника, который будет продавать еду прямо зрителям на местах в театре, или когда они стоят в очереди у входа. На второй табличке записаны аналогичные сведения о более мелких киосках. Филос отмечает, что некоторым требуется ремонт и покраска, за что придется заплатить Амаре. Последняя из его табличек запечатана. В ней Амара находит подробную информацию о деньгах за защиту, которые вымогались в течение последних двух месяцев, и описание шантажировавших их людей. Амара не узнаёт в записях ни Галлия, ни Париса, ни Трасо, но полагает, что Феликс не настолько глуп, чтобы послать кого-то знакомого ей. При мысли о прежнем хозяине ее охватывает привычное липкое чувство тошноты. Спустя столько лет он все еще способен заставить ее бояться. Она так много сделала, чтобы забыть о прошлом в борделе, чтобы создать для Руфины совершенно безопасное будущее, и все же тень Феликса нависает над ней – постоянной угрозой и напоминанием о ее позоре. Даже если она сбежит в Рим вместе с дочерью, Амара все равно будет бояться того, что Феликс может сделать с Филосом.

Она снова просматривает отчеты, тщательно составленные Филосом, и задается вопросом: не слишком ли глупо воображать, что во всех этих цифрах скрыта более искренняя забота о ней, чем в письме Деметрия? Выбор Филосом греческого языка, его точные предложения, скрупулезное описание деталей – все свидетельствует о его внимании к вещам, важным для женщины, которую он когда-то любил. Она снова берет в руки письмо Деметрия. Дорогое дерево отшлифовано до гладкости, которой не хватает грубым рабочим табличкам, исписанным Филосом. Она переворачивает табличку Деметрия, проводя пальцами по бокам. Желобок на краю печати заставляет ее остановиться. Амара присматривается внимательнее. Видно, что печать была надрезана: возможно, ее аккуратно вскрыли ножом, а затем вернули на место. Неразумно было сразу ломать ее, но теперь уже ни в чем нельзя быть уверенной. С тяжелым чувством она возвращает табличку на стол.

В атриуме Амара спрашивает у слуги, где ей найти Примми, служанку, ухаживающую за ее дочерью. К ее удивлению, мужчина не отправляет ее наверх, в личные покои Юлии, а указывает на служебные помещения, которые находятся в задней части особняка. Эта часть дома не знакома Амаре. Она склонна забывать, что, подобно крови в венах, по артериям в поместье Юлии снуют рабы, которые греют воду для ванн, убирают комнаты и обслуживают гостей.

Главный служебный коридор, лишенный фресок и выкрашенный в черно-белые полосы, тянется по всей длине здания. Здесь темно по сравнению с просторными комнатами, выходящими в сад, но Руфину все равно легко заметить. Она играет с ребенком-рабом, мальчиком примерно такого же возраста, и они вдвоем катают дорогую деревянную лошадку Амары туда и сюда по коридору. Запыхавшиеся слуги, несущие тарелки и кувшины гостям, вынуждены уворачиваться от визжащей парочки, рядом с которой снует симпатичная молодая женщина в грубой тунике – вероятно, Примигения. Руфина в полном восторге сжимает руку приятеля и смеется, когда он тянет лошадь еще быстрее.

Стыд охватывает Амару, горячий, как пар из бани. Она видит не двух играющих детей. Вместо них перед ней собственное унизительное прошлое, выбор, который она сделала, родив ребенка от раба, волосок, отделяющий жизнь ее дочери от жизни этого мальчика, и власть, которую Феликс все еще имеет над ее семьей.

Ее боль вырывается наружу яростью:

– Руфина!

Все замирают, пораженные ее криком, но слуги быстро возвращаются к своим делам, склонив головы, не желая навлечь на себя гнев могущественной гостьи Юлии. Потрясенная Руфина, открыв рот, смотрит на мать, а мальчик замирает. Стыд затопляет Амару еще сильнее.

– Я повсюду искала тебя, – говорит она более мягким голосом, подходя к испуганным детям и стоящей рядом с ними женщине-рабыне с каменным лицом. – Я не знала, где ты.

– Филос разрешает Руфине играть с моим сыном и другими детьми рабов, – тихо поясняет женщина, уставившись в пол, чтобы не встречаться взглядом с Амарой. – Мы не хотели ничего плохого.

– Конечно. – Амара натянуто улыбается Руфине и мальчику. – Простите. Вам нужно поиграть с новой лошадкой.

– Ты кричала, – говорит Руфина, и ее губы дрожат.

Амара наклоняется, заглядывая дочери в глаза.

– Прости меня, – повторяет она и быстро целует ее в макушку. «За все», – мелькает мысль.

Амара снова поворачивается к рабыне и опять замечает, какая она симпатичная. Нет, не симпатичная. Красивая, с огромными темными глазами и волнами черных волос, небрежно собранными у висков. Поразительная красота другой женщины почему-то вызывает у Амары еще более острое чувство неприкаянности.

– Я буду в саду после обеда, если ты сможешь, приведи Руфину ко мне позже.

Примигения кивает в знак согласия, но выражение ее лица пустое – такое же, как у Филоса, который, по воспоминаниям Амары, так смотрел на Руфуса. Амара поворачивается и уходит, чувствуя взгляды молчащих рабов, провожающие ее, пока она не скрывается из виду.

ГЛАВА 12

Может, стоит задуматься о том, что человек, которого вы называете своим рабом, ведет свое происхождение из того же источника, что и вы, над головой его то же щедрое небо, он дышит так же, как вы, живет так же, как