Храм Фортуны - Элоди Харпер

Сенека. Письма стоика

Амара ждет в маленькой темной кухне, пока Филос укладывает Руфину в постель. Ее присутствие внизу – признание поражения. Руфина с радостью позволила матери спеть ей, рассказать сказку, когда же дело дошло до пожелания сладких снов, то она затребовала Филоса и тот нежный ритуал, привычный для них обоих. Теперь Амара слушает низкий рокот его голоса, но не может разобрать слов. На столе перед ней горит одинокая масляная лампа. На ней красной глазурью нарисована обнаженная Венера, и пламя золотит фигуру богини. Амара вспоминает свою первую любовь – Менандра, раба из лавки гончара, который, без сомнения, до сих пор трудится в лавке своего хозяина неподалеку отсюда. Эта мысль навевает на нее грусть. Возможно, ничто не знаменует собой течение времени так же неумолимо, как потеря любви. Скрип лестницы сообщает о возвращении Филоса.

– Прости, что она такая упрямая, – произносит он, спускаясь на кухню. – Говорят, что три года – очень непростой возраст.

– Это неважно.

После неловкой паузы Филос начинает снова:

– Ты, наверное, проведешь этот вечер у Юлии?

– Юлия уехала до завтра, но я могу пообщаться с другими гостями, если хочешь.

Амара встает было с табурета, но Филос вскидывает руки:

– Пожалуйста, не уходи из-за меня. Я могу стать незаметным.

Амара оглядывает крошечную квартирку:

– Как? – Она забавно поднимает брови. – Спрятавшись в шкафу?

Филос улыбается, и на мгновение их сближает нелепость ситуации.

– Пожалуйста, – просит она. – Побудь со мной.

Они смотрят друг на друга. Взгляд его серых глаз спокоен и не отпускает ее. Амара привыкла к присутствию Деметрия – мужчины, который ей очень дорог, но не вызывает желания. Филос – другое дело. Он на десятки лет моложе ее покровителя, его мужественность очевидна, а сдержанное достоинство притягивает. Так было всегда. Филос – раб, но ведет себя не как прочие, с достоинством, на которое никогда не влияла власть над ним других. В памяти всплывают воспоминания: его грудь, по которой она скользит пальцами, и шрамы от клейма. Непокорный. Амара отводит взгляд, испугавшись неожиданной силы своего желания.

– Пожалуйста, – повторяет она. – Останься.

– Как пожелаешь.

Филос садится за стол напротив нее. Теперь, когда воспоминания терзают Амару, она с трудом встречает его взгляд. Желание коснуться его, снова почувствовать его объятия, настолько непреодолимо, что она инстинктивно сжимает руки до побелевших костяшек.

– Ты всегда ведешь счета на греческом?

– Конечно.

– Твой почерк безупречен.

– В отличие от моей речи, хочешь сказать? – Филос смеется. – Я прекрасно понимаю, что говорю на твоем языке как неуч.

Амара тоже смеется над его нелепым выбором слова, как он, несомненно, и предполагал.

– Ну, может быть, ты говоришь на нем не как уроженец Аттики.

Филос снова смотрит на нее. Ее щеки вспыхивают, но он не оказывает ей любезности отвести взгляд.

– Что вы решили делать с Феликсом?

– Мы с Британникой навестили его.

– Что вы сделали?

– Мы хотели предупредить его. Если он не остановится, Стефанусу придется взять дело в свои руки. Мне не нужны все эти смерти на моей совести.

Филос тяжело вздыхает, проводя обеими руками по лицу. Амара понимает, что он сердится.

– Ты не сказала об этом Феликсу?

– Конечно нет! Но я должна была попытаться, ради Виктории и детей… – Амара замирает, вспомнив, какой несчастной показалась ей бывшая подруга и какую жестокость той, возможно, приходится выносить.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. – Филос качает головой. – Что насчет письма от Деметрия? Согласен ли он забрать Руфину к себе? Это решило бы большинство наших проблем. Если она окажется в безопасности, Феликс станет представлять намного меньшую проблему.

Амара вспоминает о сломанной печати и чувствует укол сомнения: «Ведь Филос не шпионил за ее перепиской?» За этой мыслью приходит чувство вины: «Филос никогда бы так не поступил».

– Нет, – говорит она. – Деметрий вообще не упоминал о ней.

– Но почему? Разве он не любит тебя? – Едва задав вопрос, Филос, похоже, понимает, насколько он неуместен. – Прости меня, я не должен был спрашивать…

– Я не знаю, – перебивает Амара. – Не знаю, любит ли он меня, просто считает полезной. Но я ему все равно благодарна. И верю, что по меньшей мере он испытывает ко мне определенную привязанность.

– Конечно. Я не это имел в виду. Очевидно, что он высоко ценит тебя.

– Какую это будет играть роль? Если его отношение не защитит нашу дочь. – Амару захлестывает волна безнадежности. – Какое все это будет иметь значение, если я не смогу сделать ее жизнь лучше нашей?

Они оба молчат, понимая, что ей уже пришлось выбрать, чем пожертвовать в их отношениях.

– Сегодня я видела, как Руфина играла с одним из детей-рабов, – говорит она, чтобы сменить тему. – С маленьким мальчиком.

– Это Сервиус. – Улыбка Филоса светится искренним теплом, которое раньше, как помнит Амара, он приберегал для нее. – Они так славно играют вместе.

Амара вспоминает о женщине-рабыне, о том, как она отвернула лицо.

– Его мать показалась мне очень хорошенькой.

– Примми? Полагаю, так и есть.

То, как осторожно Филос произносит имя другой женщины, вызывает в груди Амары вспышку ревности, столь же внезапную, как и желание, которое всколыхнулось в ней раньше.

– Она тебе небезразлична?

– Что? – Филос удивлен вопросом.

– У тебя есть на это право. Это не мое дело. Я не имела в виду… Я не предполагала…

Амара сбивается, ненавидя себя.

– Неужели ты думаешь, что я рискну безопасностью нашей дочери, соблазнив женщину из дома Юлии? Такого ты обо мне мнения?

Амара сгорает от стыда:

– Нет.

– Я уже попросил прощения у тебя, Амара, за то, что был неосторожен с твоей жизнью. Я глубоко сожалею об этом. Ничто не заставит меня повторить ту же ошибку с другой женщиной.

– Я не жалею об этом, – произносит она. – Я любила тебя.

– Мы не должны говорить об этом.

Филос поднимается с табурета, собираясь выйти из комнаты. Амара, вскочив на ноги, хватает его за руку, не давая сбежать. Он смотрит на нее, его губы приоткрыты. На мгновение у нее возникает ощущение, что он тоже сожмет ее пальцы, притянет ближе, поцелует ее, но он лишь вскидывает руку, словно отгораживаясь:

– Нет.

Филос кажется совсем чужим. Если раньше она легко читала его выражение лица, то теперь не может понять, пылает ли он желанием или гневом. Смущение захлестывает ее тело, и от его обжигающего жара она краснеет.

– Прости меня. – Она отворачивается. – Я не хотела…

Филос накрывает рукой ее руку, не давая продолжить, и это прикосновение столь же нежно, как ей помнится.

– Ты знаешь, что мы не можем этого сделать. Некоторые вещи нельзя исправить.

Нежность в его голосе не избавляет ее