Клуб влюбленных в книги - Маделин Мартин

Она не узнала имя отправителя, но адрес был ей знаком.

Кент.

Она резко остановилась, разорвала конверт и вытащила письмо. Табби тянул поводок, и она слепо шла за ним, не отрывая глаз от записки; сердце пропускало удар с каждой прочитанной строчкой, подтверждавшей ее подозрения.

Она была права. Оливии было плохо.

Глава 26

Эмма читала письмо от супружеской пары, приютившей Оливию; некоторым словам она не верила, другие же рвали ей сердце.

Авторы письма заявляли, что уровень знаний Оливии не соответствует ее возрасту, и делали весьма оскорбительные намеки относительно ее способности успевать в местной школе. Да, Оливия была не самой прилежной ученицей, и ее порой приходилось подгонять (особенно это касалось арифметики), но невеждой она точно не была. К тому же она всегда вела себя хорошо, всегда старалась угодить, была сговорчива и ответственна, так что уроки и прочие обязанности никогда не становились проблемой.

Но утверждения супругов о том, что Оливия мочится в постель… это было совершенно нелепо. У Оливии не случалось таких конфузов с самого раннего детства.

В ней всегда было стремление казаться как можно взрослее. Ночное недержание почти в восемь лет было просто немыслимо.

Хуже всего, однако, было известие, что Оливия подцепила инфекцию, которая уже затронула легкие. По ночам она так кашляла, что не спал весь дом, – все из-за того, как писали эти люди, что Эмма дала ей с собой слишком мало одежды. Одежды было предостаточно, и на холодное время года, и на весну и лето, когда потеплеет!

В письме требовали денег – больше, чем плата за размещение, которую правительство перечисляло из пособия Эммы. Деньги нужны были на лекарства и на одежду по размеру, поскольку, как они писали, Оливия уже выросла из большинства своих вещей.

Эмма села за ответ, едва переступив порог своей кухни. Она просила их немедленно сообщить, если болезнь Оливии примет серьезный оборот. В конверт она вложила куда больше денег, чем требовалось, – круглую сумму, взятую из маленькой шкатулки, где она хранила каждый грош, который удавалось сэкономить. Если потребуются новые лекарства, она не хотела, чтобы они теряли время на новые письма.

Тем более, раз она будет в Лондоне и может пропустить их просьбу.

В конце письма она сообщила о своем намерении приехать, подписалась и запечатала конверт.

Через неделю после отправки письма Эмма получила инструкции относительно стажировки в лондонском филиале библиотеки в Олдгейте, а вместе с ними номер телефона общежития, где она остановится. Этот номер она передала миссис Пикеринг, которая недавно установила у себя в квартире телефон и обещала позвонить, если получит письмо от Оливии или о ней.

Накануне отъезда Эмма, следуя обычному распорядку, повела Табби на прогулку. На время ее отсутствия с Табби должна была гулять незнакомая ей молодая женщина из ЖДС.

– Я буду скучать по тебе, малыш. – Эмма взъерошила шелковистую шерсть на макушке. Пес часто дышал, глядя на нее снизу вверх, и улыбался, его розовый язык свисал из уголка широкой пасти. Она вывела его на улицу и на ходу забрала почту.

Два конверта сразу бросились в глаза: один от людей, у которых жила ее дочь, и один от Оливии.

И снова Табби тянул ее вперед по тротуару, а она слепо брела за ним, торопливо вскрывая конверт от Оливии. Знакомые печатные буквы сползали вниз по странице. Эмма быстро пробежала глазами текст и нашла письмо совершенно… стерильным.

Именно это слово пришло на ум. Стерильное. Выхолощенное. Отредактированное, если не считать орфографических и грамматических ошибок. Была лишь одна фраза в конце, которую Эмма перечитывала вновь и вновь, не в силах оторваться.

«Жаль, что я не могу быть рядом с бабушкой и дедушкой Уильямс, так мне грустно».

Уильямс – это была девичья фамилия Эммы. Оливия имела в виду родителей Эммы, она хотела быть с ними. Оба они были мертвы.

Из груди Эммы вырвалось сдавленное рыдание. Табби впереди остановился и оглянулся, выразительно приподняв брови в знак беспокойства.

– Иди-иди, – подбодрила его Эмма.

Он поколебался, затем продолжил путь, но уже медленнее. Дрожащими руками Эмма вскрыла второе письмо. В нем женщина, у которой жила Оливия, пренебрежительно отзывалась о сумме, присланной Эммой, заявляя, что им необходимо куда больше, и в то же время предупреждала Эмму о нежелательности визита.

Дети родителей, которые навещают своих чад, очень несчастны, когда те уезжают. Но Оливия уже была ужасно несчастна.

Что-то холодное и мокрое ткнулось Эмме в ногу пониже колена. Она опустила взгляд и увидела Табби; он был совсем рядом, уставив на нее влажные карие глазенки. И снова ткнулся носом ей в ногу.

Эмма испытала прилив нежности к песику, подхватила его на руки, прижимая к себе, несмотря на грязные лапы, и зарылась лицом в белоснежную шерсть. В ответ на неожиданную ласку он положил голову ей на плечо, и Эмме, несмотря на потрясение от письма Оливии, почему-то стало немного легче.

– Кто у нас самый сладкий мальчик? – пробормотала Эмма в его шерсть.

После прогулки, вместо того чтобы вернуть Табби миссис Пикеринг, она забрала его к себе в квартиру, оставив хозяйке записку. Наверху Эмма собрала чемодан; Табби следовал за ней по пятам. Только теперь она собиралась не в Лондон. Она собиралась в Кент.

И, чего бы это ни стоило, она не вернется домой без Оливии.

Задержек в пути случилось очень немного, но даже с учетом этого путешествие оказалось долгим, уж точно дольше, чем до войны.

Мисс Бейнбридж была недовольна внезапным изменением планов, но согласилась на компромисс: Эмма все же поработает в лондонском филиале в будущем. Эмма не знала, когда это может произойти, но все равно согласилась. Она согласилась бы на что угодно, лишь бы забрать Оливию.

И вот Эмма уже в двух шагах от ветхого дома посреди грязного поля; грозовые тучи набухали вдалеке, словно дурное предзнаменование.

Ее пробрала внезапная дрожь, и она прибавила шаг. Из дома доносились крики, а из соседнего сарая появилась светловолосая девочка, чумазая и растрепанная, тащившая ведро в половину ее собственного роста. Она воззрилась на Эмму с несказанным удивлением.

– Дай-ка я тебе помогу. – Эмма забрала у ребенка ведро, поразившись, какая это тяжесть; молоко едва не плеснуло через край.

Девочка побежала к дому, молча оглядываясь, словно проверяя, идет ли Эмма за ней.

Эмма вслед за ребенком протиснулась в дом, придерживая хлипкую дверь, и в нос ей тут же