Клуб влюбленных в книги - Маделин Мартин

– Я сказала тебе вычистить стойла! – Пронзительный женский голос прорезал густой воздух. – Чего бездельничаешь? А ну пошла!

– Оливия? – позвала Эмма.

Девочка перед ней напряглась, и весь дом, казалось, затих.

Из другой комнаты донесся грохот и беспорядочный топот ног по дощатому полу. Эмма бросилась на звук через дверной проем, за которым открылась гостиная с просевшим диваном и разномастной мебелью, и в этот момент из двери напротив появилась Оливия.

Сердце Эммы замерло. Некогда блестящие волнистые волосы дочери висели грязной паклей, лицо было в пятнах грязи, одежда – такая же засаленная, как все вокруг, – болталась как на вешалке.

Крик ярости и негодования вырвался у Эммы. Она выронила ведро и кинулась к дочери, торопясь обнять и защитить.

В и без того хрупкой фигурке Оливии появилась новая, пугающая худоба. Она упиралась Эмме в живот острыми локтями, а обычно пухлые щеки впали.

Вслед за Оливией из дальней комнаты появилась женщина с жесткими седыми волосами, которые словно пытались вырваться из-под грязно-желтого платка. Женщина гневно уставилась на Эмму маленькими злыми глазами.

– Что это вы делаете в моем доме?!

Оливия вздрогнула. Эмма быстро выпрямилась, заслоняя собой дочь.

– Я ее мать. Что вы делаете с этими детьми?

Женщина уперла руки в широкие бедра.

– Я же сказала вам не приезжать.

– Вы не имеете права…

– Это мой дом.

– А это мой ребенок, – яростно отрезала Эмма.

Женщина, похоже, нисколько не стыдилась состояния, в котором находилась девочка, вверенная ее заботам.

Оливия закашлялась – влажным, лающим звуком, который отозвался в сердце матери нестерпимой болью.

– Я забираю ее домой. – Эмма сглотнула в попытке сдержать нараставший гнев. Ярость сейчас ни к чему. Главное – спасти Оливию. – И по дороге на станцию я зайду в ЖДС, чтобы сообщить о вас.

В ответ на эту угрозу женщина закатила глаза и вышла вон. Из другой комнаты донеслись звон посуды и проклятия в адрес родителей, которые вечно лезут не в свое дело.

Эмма повернулась к Оливии, еще раз пораженная тем, насколько грязной и исхудавшей выглядела дочь.

– Давай собирать вещи. Мы уезжаем немедленно.

Лицо Оливии исказилось от сдерживаемого рыдания, и она потянулась к Эмме, вцепившись в ее руку как в спасательный круг.

Комната, где спала Оливия, была тесной клетушкой с еще одной постелью, если это можно было так назвать. Это были низкие топчаны с тонкими одеялами. Здесь воняло кислятиной и царил холод, от которого не спасала тряпка, заткнутая в щель под оконной рамой.

Сквозь злые слезы Эмма плохо различала предметы вокруг. В чемодане Оливии она обнаружила аккуратно сложенный красный джемпер.

У Оливии дрожал подбородок, когда она объясняла:

– Я боялась его испортить.

Эмма на мгновение застыла, пытаясь совладать с эмоциями, затем протянула дочери джемпер.

– Можешь больше об этом беспокоиться.

Пока Оливия натягивала джемпер, Эмма запихивала вещи дочери в потрепанный чемодан.

Девочка, которую Эмма встретила раньше, поднялась за ними и из угла молча наблюдала за сборами.

Оливия посмотрела на нее с сочувствием.

– Это моя мама, Герти. Ты можешь ей доверять.

– Она тоже эвакуирована? – спросила Эмма.

Оливия кивнула.

– Пожалуйста, не оставляй ее здесь.

– Собирай вещи, – мягко сказала Эмма девочке. – Я заберу тебя с собой в ЖДС. Они позаботятся о тебе и найдут новое жилье. Хорошее место. – Уж, наверное, в отделении ЖДС в Кенте найдется другая женщина, похожая на миссис Пикеринг, которая с радостью возьмет этого ребенка под свое крыло.

Герти метнулась вперед и, не проронив ни слова, свалила кучу тряпья в простыню, связав углы в большой узел. Эмма забрала у нее этот бесформенный куль, подняла чемодан Оливии и повела девочек вниз. В главной комнате никого не было, поэтому Эмма крикнула:

– Я забираю Герти в ЖДС. Будьте добры, отдайте мне их продуктовые карточки.

В соседней комнате раздался грохот, и обе девочки подпрыгнули. Пульс Эммы участился, мысли неслись вскачь. Если женщина будет нападать, Эмме придется пойти на что угодно, чтобы защитить детей. Она поставила сумки, освобождая руки, и всем телом напряглась, заслоняя девочек собой.

Тяжелые шаги приближались, и Эмма расставила ноги, готовясь к отпору. Женщина ворвалась в комнату и сунула Эмме две потрепанные книжки.

– Забирайте чертовы бумажки!

Эмма приняла документы, кивнув. Можно было считать это благодарностью, потому что произносить слова вежливости вслух она не собиралась. Затем она обратилась к Оливии и Герти:

– Пойдемте, девочки.

Оказавшись в городе, Эмма легко нашла штаб-квартиру ЖДС, где женщина в жакете в елочку, точь-в-точь как у миссис Пикеринг, тут же обняла Герти, причитая над ней и попутно раздавая указания относительно молока, печенья и чистой одежды.

Да, в ЖДС Герти действительно была в надежных руках.

Всю дорогу в Ноттингем Оливия жалась к Эмме и без конца повторяла, как она благодарна, что едет домой. Они прибыли в город поздно вечером, и на ужин у них почти ничего не было.

Оливия стояла в дверях квартиры, пока Эмма открывала и закрывала шкафчики в надежде, что еда волшебным образом появится на пустых полках. Она планировала на две недели уехать в Лондон, и запасаться продуктами не было смысла.

– А ты могла бы сделать мне «рожицу» на ужин? – тихо спросила Оливия голосом, полным надежды.

Эмма обернулась и увидела, что Оливия слегка улыбается. Впервые с тех пор, как Эмма забрала ее из этого ужасного дома.

Впрочем, «рожица» всегда вызывала улыбку.

Это особое блюдо появилось много лет назад, накануне четвертого дня рождения Оливии. Однажды утром Эмма обнаружила, что у них нет хлеба и почти не осталось джема. Не было ничего, чтобы приготовить нормальный завтрак. А выскочить в лавку, пока Оливия спала, было невозможно – она была еще слишком мала, чтобы оставаться одной.

В отчаянии Эмма собрала все, что смогла найти, лишь бы хоть чем-то покормить ребенка, и выложила еду на тарелке в форме рожицы: ломтик сыра вместо улыбки, ягоды вместо глаз и носа и немного раскрошенных чипсов вместо волос. Оливия взвизгнула от восторга, увидев это. На следующее утро она попросила еще одну «рожицу», хотя у них уже было полно джема и хлеба.

Теперь, пока в кастрюльке варилось последнее остававшееся яйцо (его можно разрезать пополам, получатся глаза), Эмма искала, из чего сделать остальные части лица. Несколько печеньиц превратились в кривоватую ухмылку, крошечный кусочек сыра изобразил нос, а тонко нарезанный черствый хлеб послужил прической, напоминавшей укладку на бигуди. Рожица вышла не самая красивая, но, взглянув на нее, Оливия просияла. Эмме было и радостно, и больно видеть реакцию дочери.

В этот момент Эмма отчаянно надеялась, что