Последний чекист - Александр Борисович Кердан

с искушением сразу и много заработать, но понимал, что в основной своей массе они Закону – не враги, а союзники. Те же, кто ненароком оказался вовлеченным в круг «оборотней в погонах», способны раскаяться, осознать свою вину и начать сотрудничать со следствием…

Таких примеров в деле Сатрапа было немало. Скажем, начальник следственного отделения по расследованию преступлений, связанных с организованной преступностью, следственного управления УВД Восточного административного округа Москвы Фатьянов. Сначала он охотно выполнял просьбы Лошаденкова, способствовал ему в развале дела Ракитина и получал деньги, но в дальнейшем заявил, что полностью признает свою вину, что не ведал того, что творил, когда доверился Лошаденкову как представителю Следственного главка, и дал на него все необходимые показания. В результате чего сам избежал уголовного преследования.

Еще одна «жертва желания улучшить свое материальное положение» – помощник межрайонного прокурора Коротких. Она упирала на то, что является матерью-одиночкой, воспитывает двоих несовершеннолетних детей, что пойти на нарушение закона ее побудила одна лишь нужда. Сазонов убедил эту запутавшуюся даму явиться в Генеральную прокуратуру с повинной.

Коротких пришла к следователю и заявила, что хочет сообщить об известных ей правонарушениях в системе правоохранительных органов, назвать имена всех сотрудников, кто давал и получал взятки за вынесения угодных взяткодателям наказаний для тех или иных подсудимых. Она раскрыла условные слова, используемые Сатрапом и его подельниками в переговорах друг с другом. Суд назывался у них «оркестром» (например, «Солнцевский или Преображенский оркестр»), судебное заседание – «концертом», прокурор фигурировал как «солист», судья именовался «дирижером», фигуранты значились «артистами», а денежные средства именовались «коробками конфет», «букетами цветов» и «рулонами обоев»…

Среди «раскаявшихся грешников» был и подполковник милиции Коптин, один из руководителей Института повышения квалификации сотрудников МВД в Домодедово… Он, по примеру заместителя начальника солнцевского уголовного розыска Тимощенко, взял деньги для организации развала одного из уголовных дел, но конкретных шагов для реализации поручения не предпринял.

– Деньги мне были очень нужны для лечения матери… – оправдывался он.

Посовещавшись, Сазонов и следователь Мартышин решили, что роль Коптина в паутине Сатрапа являлась несущественной и сажать его не стоит, учитывая предыдущую честную службу… Конечно, если он будет помогать в раскрытии дела.

Сазонов к девяти часам утра вызвал Коптина к себе на Лубянку и лично отвел к Мартышину, который сидел в здании областной прокуратуры в Малом Кисельном переулке. Все это было рядом с большим комплексом зданий, принадлежащих Конторе, где Сазонов трижды учился на курсах и где в годы войны на пятимесячных месячных курсах обучался его дядя Макар Григорьевич.

Передав Коптина с рук на руки следователю, Сазонов вернулся к себе, с головой погрузился в решение других насущных вопросов. Как обычно, засиделся дотемна и собрался уже поехать домой, когда позвонил Мартышин и попросил срочно прибыть к нему. Оказалось, что Коптин не только отказался сотрудничать со следствием, но и «пошел в полное отрицалово и в несознанку».

– Весь день вдалбливаю ему, высококвалифицированному юристу, что надо сотрудничать, а он ни в какую! Объясняю, что Сафронов и Лошаденков уже находятся в СИЗО, а другие подельники, показавшие на него, живут под подпиской о невыезде. Говорю: ты ведь тоже на нары пойдешь, а он не верит… – пожаловался Мартышин Сазонову в коридоре, умышленно оставив открытой дверь в кабинет, где сидел Коптин. – Давай-ка, Михаил Иванович, определяй его в Лефортово…

– Юрий Иванович, да как же я клиента в Лефортово на ночь глядя смогу определить? – подыграл ему Сазонов. – Разве что в изолятор временного содержания МВД, на Петровку… Правда, там запахи стоят такие, что нос воротит…

– Ну, ты уж постарайся, – подмигнул ему Мартышин, – да, побудь пока с задержанным, а я схожу к коллегам, кофейку хлебну. Весь день маковой росинки во рту не было…

– Не забудьте, Юрий Иванович, у заместителя Генпрокурора бумаги подписать для оформления нашего клиента на новое место жительства… – Сазонов прошел в кабинет следователя, сел на его место и начал демонстративно по телефонам оперативной связи названивать в Лефортово и на Петровку.

Коптин сидел на стуле, развалясь, мол, сам мент, знаю все эти штучки – один блеф.

Но спеси в нем заметно поубавилось, когда Сазонов договорился с руководством Лефортово о размещении задержанного Коптина в общей камере и позвонил Виктору Леонардовичу:

– Товарищ полковник, прошу прислать машину к областной прокуратуре, и пусть охрана оружие для меня захватит и наручники для задержанного…

Спустя полчаса на пороге кабинета Мартышина возникли майоры Андрей и Сергей, с пистолетами под мышкой, с наручниками и в весьма раздраженном настроении – начальник вернул их на службу уже по дороге домой.

Тут Коптин вовсе сник.

– Вы не могли бы перенести допрос на завтра? – обратился он к Сазонову. – Утро вечера мудренее… Я еще раз все обдумаю дома и, наверное, буду сотрудничать со следствием…

– Увы, гражданин Коптин, на завтра разговор перенести не получится: или вы прямо сейчас все решаете со следователем, ведущим дело, или поедем в СИЗО…

– По закону следователь не имеет права меня допрашивать ночью… – как за последнюю соломинку ухватился Коптин за правовые познания.

Мартышин, вошедший в этот момент в кабинет, добродушно заметил:

– Но вы же сами стали настаивать на явке с повинной в такой неурочный час… Как я мог отказать законопослушному гражданину в его желании помочь органам следствия?

И Коптин тут же превратился из обвиняемого в коррупции в добропорядочного свидетеля…

Сопоставляя характеристики людей, с которыми ему пришлось столкнуться по делу Сатрапа, Сазонов вдруг вспомнил оценочную шкалу инженера авиаэскадрильи Радченко, с которым служил в пограничной авиации. Великий выдумщик, Радченко всех своих сослуживцев оценивал по шкале – от амебы до альбатроса, для отдельных особей находя промежуточные хлесткие эпитеты: «амеба обыкновенная», «неразумное беспозвоночное», «активное членистоногое», «баклан громогласный», «истинный буревестник» и «сильнейший альбатрос». К самой достойной категории «альбатросов» он относил асов-вертолетчиков Колю Гаврилова и Виктора Захарова. «Буревестником» называл замполита эскадрильи Сазонова. А «беспозвоночным талантливым» окрестил прапорщика Лащова, известного бабника, пьяницу и художника, лучше которого никто во всем гарнизоне не умел пририсовывать новые звезды на груди бровастого генсека и его седовласых товарищей по Политбюро.

Сазонову вдруг пришло в голову, что если оценочную шкалу «отзеркалить», сделать со знаком минус, перевернув, как пирамиду, вершиной вниз, то она вполне подойдет для характеристики «оборотней в погонах», которых ему приходится выкорчевывать. На своей схеме по делу Сатрапа он простым карандашом дописал в кружках с фамилиями фигурантов соответствующие метафоры: Коротких – «амеба обыкновенная», Янковская – «амеба подлая», Клестов – «криминальное членистоногое», Лошаденков – «баклан обыкновенный». Сатрап, конечно же, в этой иерархии заслужил звание «алчного альбатроса», а Жихареву лучше всего подошло прозвище «буревестник вербовочный»…

Полковник милиции Жихарев в деятельности «преступного синдиката», как газетчики окрестили группу Сафронова, играл важную роль – участвовал в отборе и вовлечении в криминальную деятельность слушателей своего вуза и его выпускников, которые могли оказаться полезными в развале уголовных дел, запутывании расследования и принятии определенных неправомерных решений…

У Сазонова на этого правоведа, профессора и доктора наук давно руки чесались. Была в наличии запись «прослушки», на которой Жихарев с Сатрапом обговаривали, как наказать одного из соседей полковника по даче. Сосед, между прочим, являлся криминальным авторитетом, и сам факт этого Жихареву мешал спокойно спать. Сначала решили при помощи слушателей школы милиции похитить сына авторитета, выманить авторитета в условленное место – и в конце концов обоих сжечь… Для любого другого наличия такой записи было бы достаточно, чтобы надолго видеть небо в клеточку. Но уж больно высокие покровители у Жихарева имелись: Морщаков из Конституционного суда и кандидат для избрания туда Вицын. Также горой встали за своего коллегу – заслуженного работника высшей школы, известного профессора и «светила юридической науки» – представители правового научного сообщества… Благодаря всем этим заступникам, в течение полугода, пока Сафронов и Лошаденков сидели в СИЗО, Жихарев находился под подпиской о невыезде, продолжал учить слушателей Высшей школы милиции, выставлять им оценки по профилактике преступлений и правонарушений. Сазонов, представляя этого типа вещающим на кафедре, начинал свирепеть от праведной злости, ибо уже самим фактом своей безнаказанности Жихарев сбивал молодых правоохранителей с пути истинного.

Однажды Сазонов поделился своими грустными размышлениями со следователем Мартышиным, и они вдвоем разработали простой, но достаточно эффективный план задержания Жихарева и доставки его в следственный изолятор.

Сазонов лично, одну за другой,