Тайна дома с агапантами. Флора и Жозефина - Кларисса Сабар

– Он сексуальный. Жалко только, что такой необщительный. Другой, кстати, тоже.

Элли закатила глаза.

– Хочешь меня шокировать, ма?

Романа, очень похожая на мать, маленькая, коротко стриженная брюнетка с веселым взглядом, начала энергично что-то объяснять.

– Да, крошка, – хихикнула Ноэми, – Юго у меня на линии огня. Он в свитере цвета каменного угля, который подчеркивает не только зелень глаз, но и накачанную мускулатуру. Только не оборачивайся. Нельзя быть таким красивым, – заключила она, беззастенчивого разглядывая мужчину.

Официант Седрик принес нам бузинные спритцы[32] (фишка заведения!) и газировку для молодежи.

– Снова пялишься на историка? – шепнул он Ноэми.

– Им приятнее любоваться, чем тобой…

Она отбрила нахала, он притворился оскорбленным и счел нужным пояснить – для нас:

– Ноэми меня обожает, но боится это показать. У нее кусок льда вместо сердца! – добавил он, повысив голос.

– Пощади! – запротестовала она. – Можешь заткнуть его, Флора? У меня мигрень начинается.

Я улыбнулась дружеской перепалке.

– Шутки в сторону! – сказал Седрик. – Журналиста еще нет? Дориан назначил встречу на восемь.

– Журналист? – каркнула я, чуть не выронив стакан, инстинктивно съежившись.

– Да, местная пресса присылает репортера на каждый наш ужин-спектакль. А вот и он! Добрый вечер, Жан-Клод!

Я была на взводе, и заметившая это Стелла похлопала меня по руке.

– Эй, все обойдется. Он здесь ради представления.

Я кивнула, храбрясь в душе, и глотнула спритца. Седрик устроил репортера за столиком с группой мужчин, между нами и Армелем, и раздал меню. Артисты под аплодисменты публики поднялись на эстраду. Пьеса в четырех актах повествовала о провальном открытии ресторана. Артисты-любители то и дело бродили между столиками, помогая Седрику. Все выглядело очень забавно, в зале царила теплая атмосфера, еда была великолепная. Дориан колдовал на кухне, чтобы накормить веселое собрание. Он приготовил множество нормандских блюд: салат из огурцов в панировке, морские гребешки с креветками и мидиями с гарниром из грибов в сметане, а на десерт – тергуль из молочного риса с корицей и ванилью, запеченный в духовке и яблочный пирог. Мне было весело, мы с Ноэми и Стеллой много смеялись, чувствуя себя старыми подругами. Артистам бурно аплодировали. Уже доедая десерт, я поймала на себе взгляд журналиста и, не осознавая, что делаю, вцепилась в скатерть.

Расслабься, девочка! Он представляет региональную прессу и для тебя не опасен…

Писака что-то проверил в телефоне, нахмурился и снова уставился на меня. Я почуяла угрозу и оказалась права: он встал, притворился, что снимает зал, но внезапно направил объектив в мою сторону. Я вскочила.

– Запрещаю фотографировать меня! Понятно?

– В чем дело, Флора? – спросила ошарашенная Ноэми.

Сидевшие вокруг люди замолчали.

– Этот гаденыш выдаст мое убежище! – закричала я, не подумав, что завтра утром вся деревня будет в курсе скандала.

Кто-то прошептал:

– Она напилась?

– Я делаю свою работу! – возмутился репортер. – Мне заказали статью о представлении, я собираю материал.

Кривая ухмылка опровергала сказанное. Я паниковала, но безмолвный диалог между Армелем и Дорианом не прошел мимо моего внимания. Последний направился к нам.

– Хватит, Жан-Клод! – сказал он. – Эта молодая дама не хочет, чтобы ее лицо появилось на страницах газет, и она в своем праве.

– Ты же не станешь доставать меня из-за фотографии, Дориан? – развязно поинтересовался репортер. – Флоре Блейк следовало оставаться в Лос-Анджелесе, чтобы не оказаться в подобной ситуации. Ой, я что-то не то ляпнул?

Я была права – этот тип охотился за мной! Стелла обняла меня за плечи и попыталась договориться с мерзавцем, убедить его, что моя жизнь сейчас и так превратилась в кошмар и не стоит еще больше усложнять ее, но он ничего не хотел слушать. Журналистишка наткнулся на первую в карьере сенсацию и решил за нее зацепиться. Все вдруг ускорилось: Габриэль, Юго и Седрик налетели все вместе, Габриэль ухватил мерзавца за воротник, и они потащили его на улицу «поговорить». Я хотела бежать следом, но Ноэми удержала меня за руку.

– Не стоит, они ничего ему не сделают.

Подростки и любопытствующие уткнулись носами в стекло витрины, чтобы понаблюдать за разборкой. Мило ворчал: «Слишком темно, ничего не видно…»

Когда через долгих пять минут все вернулись – без журналиста! – мои нервы были на пределе.

– Габриэль кое-что разъяснил ему насчет права на изображение, – рассказал мне официант, очень довольный тем, как все закончилось. – Можешь не волноваться, его газета не затеет судебной тяжбы, у редакции нет на это денег.

Я благодарила, не глядя моим защитникам в глаза, уж слишком было стыдно за то, что испортила финал представления. Мне никогда не нравилось обниматься с посторонними людьми, но я и глазом не моргнула, когда Ноэми прижала меня к себе.

– В понедельник утром жду тебя в магазине для «разбора полетов»! – сказала она на прощание.

* * *

Стелла и дети отправились домой поздним утром. Я со щемящим чувством смотрела, как они грузят вещи в багажник. Прежде чем сесть за руль, кузина заставила меня пообещать не сидеть взаперти в ее отсутствие.

– Я знаю, ты смертельно расстроена из-за вчерашнего, но Дориан мониторит ситуацию. Никто рта не раскроет.

Сказать, что я расстроена, значило ничего не сказать. Я была разбита, уничтожена! Как и опасался Габриэль, мне понадобилась неделя, чтобы нарушить покой деревни.

– Знаешь, а ты крутая, Флора, – сказала Элли, неловко обняв меня.

Стелле пришлось все объяснить близняшкам, в том числе роль, которую я сыграла во вчерашней заварушке.

– Ты должна приехать к нам в Лондон на выходные… – сказал Гарри.

Я со слезами на глазах пообещала Стелле, что мы больше не потеряемся.

– Очень на это надеюсь! – Она засмеялась и заплакала одновременно. – Мы должны вместе принять решение и отыскать картины, ты так просто от меня не избавишься. Ладно, поехали, а то я совсем расклеюсь. Созвонимся!

Чтобы сгладить ощущение пустоты, возникшее после отъезда гостей, я сразу пошла в летний домик за вполне прилично сохранившимся мольбертом, взяла только что купленные краски и кисти, сделала себе сэндвич и отправилась на прибрежную тропу. Остаться дома и все воскресенье лежать под одеялом было соблазнительной мыслью, но я испугалась скуки и уныния. Движение – без сомнения, лучшее лекарство от этих напастей. Вот место, где когда-то стоял маяк. Я продолжаю путь в поисках поляны, на которой моя бабушка ребенком, еще в 20-х годах, нарисовала первую настоящую картину под наблюдением своего отца. Минут через пятнадцать я наконец до нее добралась. Взволнованная и оробевшая, я сделала глубокий вдох, чтобы проникнуться духом места, связанного с Жозефиной. Поросшая травой площадка в окружении деревьев и кустарников отгораживала меня от туристов, одновременно открывая вид