Тайна дома с агапантами. Флора и Жозефина - Кларисса Сабар

на морскую гладь, переливавшуюся под отблесками апрельского солнца. Внизу гуляли люди, ловко уворачиваясь от волн, швырявших на скалы белую пену. Я сделала последний глоток морского воздуха, достала кисти, краски, и, хотя много лет не писала, навык сразу вернулся. Снедаемая нетерпеливым возбуждением, я дала волю кисти. Меня зачаровал пейзаж, и я не могла остановиться, давая выход теснившимся в душе эмоциям. Плевать, что это сочтут слащавым пейзажиком для курортников, мне нравится вид! Как же мне этого не хватало! Какое чудо – рождение живописного полотна! Я остановилась, когда начало темнеть, и поняла, что чувствую себя много лучше – уставшей, но утешившейся. На виллу я возвращалась легкой походкой, почти забыв случившуюся накануне катастрофу. Нужно немедленно извиниться перед Дорианом, Армелем, Ноэми и всеми остальными пострадавшими из-за моей истерики. Как они отреагируют? Внезапно мой взгляд упал на почтовый ящик у ворот, из которого торчал крафтовый конверт. Это что еще такое?! Репортер решил меня шантажировать? Я не без опаски вытащила послание. На лицевой стороне незнакомым почерком было написано: «Для Флоры. Рискну предположить, что вам не терпится прочесть продолжение».

– Рукопись! – воскликнула я, нетерпеливо вскрывая конверт.

Значит, бабушка написала больше шестидесяти страниц! В продолжении столько же или чуть больше, решила я, взвесив рукопись на ладони. Таинственный порученец Жюльет снова сумел остаться незамеченным. Хитрый пройдоха! Окончательно уверившись, что речь идет о Дориане (он молчал, когда я сцепилась с журналистом, но я поняла, что он точно в курсе ситуации), я быстро разогрела в микроволновке еду и удобно устроилась в гостиной, готовая снова переместиться в осень 1936 года…

«Сделанное открытие повергло меня в ужасное смятение – только подумайте, украденный бриллиант изображен на картине моего отца! – но я решила не открываться тетке, во всяком случае сразу. В глубине души я слишком боялась того, что могла мне рассказать Фина. Или не рассказать… Если отец и впрямь замешан, я бы предпочла остаться в неведении. В течение следующих недель я старалась молчать, что не мешало мне каждый вечер тайно любоваться картиной, чтобы увериться, что она реальна. Тем временем в Академии отношения с моим преподавателем Рене Прине стали как никогда бурными…»

20

Жозефина, 1936 год

Симона, натурщица, позировавшая ученицам Рене Прине, заканчивала одеваться, когда прозвонил колокол, извещавший об окончании занятий. Двадцать восемь студенток пчелиным роем кинулись собирать вещи, чтобы как можно быстрее покинуть аудиторию.

– Ну что, снова откажешься, если позову тебя с нами на Монпарнас? – раздался рядом с Жозефиной голос Натальи. – Мы уговорили Симону, она придет.

Девушка, убиравшая последние эскизы в папку с рисунками, почувствовала раздражение. Раз в неделю русская повторяла попытку зазвать ее в шумную «Ротонду». Жозефина готовилась в очередной раз ответить, что ей совсем не хочется выставлять себя напоказ среди чуждой по духу публики и слушать утомительную пустую болтовню, но тут ее позвал Прине:

– Я хочу поговорить с вами, мадемуазель Верне, буду благодарен, если останетесь на пять минут.

Жозефина с трудом удержалась от судорожного вздоха. Старик вряд ли намерен похвалить ее последнюю работу, а она не понимает, в чем дело, ведь техника ее рисунка становится совершеннее и точнее, в этом нет сомнений. Она подозревала, что учитель придирается из-за славы отца. Человек строгий, даже суровый, других он так часто не критикует. Неужели решил отчислить, сочтя недостаточно одаренной?

– Конечно, месье…

Наталья снова капитулировала.

– Ладно, до завтра, Жозефина. Удачи, – шепотом добавила она. – До свиданья, месье Прине!

Оставшись наедине с мэтром, Жозефина подошла к рабочему столу, заваленному тюбиками красок и баночками со скипидаром, в которых отмокали кисти. Прине был непростым человеком, но Жозефине очень нравилась атмосфера его мастерской и полотна на мольбертах, одни – только что начатые, другие – завершенные и совершенно великолепные. Здесь царило возбуждение, когда студентки брались за новую работу и внимательно, в мельчайших деталях, рассматривали натурщицу, расположившуюся на подиуме в глубине зала. Они спорили, обсуждали, а Симона сохраняла неподвижную позу.

Жозефина подумала: «Странно, но не так уж неприятно быть в классе после того, как все разошлись…»

– Вы хотели поговорить со мной? – робко произнесла она, заведомо уверенная в худшем.

– Да, мадемуазель.

Она представила себе перспективу возвращения в Нормандию, и у нее перехватило горло. Мама спорила с дядей Анри, который был против ее учебы в Париже, и теперь будет очень разочарована! Жозефина не хотела тревожить Амели, поэтому на вопрос: «Как дела в Академии?» – неизменно отвечала: «Все в порядке».

Прине сел на один из плетеных стульев, предназначенных для студенток, сделал приглашающий жест, и девушка последовала его примеру. Взгляд из-за стекол очков заставил ее похолодеть.

– Я рад, что мы можем поговорить, Жозефина. Я долго изучал ваши последние эскизы и должен признаться, что они привели меня в недоумение. Кто эта женщина, которую вы рисуете? Уж точно не наша натурщица.

Щеки девушки стали пунцовыми от смущения. Она была так уверена, что Прине раскритикует сданную на прошлой неделе работу, осенний пейзаж, что совершенно забыла о подготовительных набросках к следующему заданию! Симона была великолепна – гордая посадка головы, роскошные черные волосы струятся по спине до самой талии, – но образ Элинор почти сразу заместил в воображении Жозефины живую натурщицу. Она набросала лицо молодой англичанки, не заметив, что сделала. Всадница с картины отца занимала все ее мысли, и Прине, конечно же, это заметил.

– Я… Мне жаль, что вы потратили на меня время, месье, – пробормотала она, пряча вспотевшие ладони. – Это просто черновики, окончательный вариант будет в точности соответствовать… образцу.

Прине сощурился, задумчиво потер седую бородку, оттенявшую худое лицо.

– Очень на это надеюсь, – строго промолвил он. – Было бы прискорбно, если бы вы увлеклись воображаемым сюжетом и персонажем. Я за вас беспокоюсь.

– Не стоит, правда. Обещаю собраться.

– Вы, конечно, блестяще изобразите Симону, ваши предыдущие работы отличаются прекрасной техникой.

– Спасибо, месье…

Жозефина успокоилась и смогла выдохнуть. Катастрофы не случилось, небо не упало на землю.

– Меня огорчает, – продолжил Прине, – что я никак не могу разглядеть дремлющего в вас художника. Вы не впервые слышите от меня эти слова. Я не нуждаюсь в бледной копии Гийома Верне, и вам это известно.

Задетая за живое жестокими словами, Жозефина резко выпрямилась и с трудом сглотнула, пытаясь удержаться от слез и скрыть обиду.

– Хочу быть с вами честной, месье: я не понимаю природы вашего упрека. Вы утверждаете, что я умею рисовать, но мои работы вас не устраивают. Я вовсе не подражаю отцу!

Впервые с момента поступления в Академию девушка уловила улыбку на тонких губах преподавателя.

– Я пытаюсь