Тайна дома с агапантами. Флора и Жозефина - Кларисса Сабар

считали его импрессионистом, но Жозефина оценила утонченную прорисовку деталей. Зонт выглядит натуральнее, чем в жизни, здание изображено так, словно он был его архитектором, платье в пастельных тонах отражает летний свет… Работы напоминали фотографии… в цвете. Рене умел поймать мгновение, застать врасплох своих натурщиков, даже когда писал самые простые сценки, например парижский вечер на балконе или девушку с книгой. Этот аспект его творчества показался Жозефине особенно интересным. Она была обижена, но не могла не признать, что творчество Прине трогает ее сердце. Жозефина думала, как ей добиться такой же реалистичности, выходящей за рамки классических портретов. Потом закрыла книгу, чувствуя смесь возбуждения и страха, поставила ее на место, покинула библиотеку и отправилась на поиски Натальи, готовая перейти ко второй части своего плана.

* * *

– Предупреждаю, здесь все со всеми знакомы. Авангардистский Париж обожает приходить в «Ротонду» и общаться с собратьями-эгоцентристами, – объяснила Наталья, пробираясь между выставленными на тротуар столиками. – Пикассо превратил это место в подобие храма для богемы.

Воздух оставался холодным, и девушки решили сесть внутри. С ними были Сильви и Симона, выкроившая для общения с однокурсницами немного времени. Официант подвел их к столику у окна, где бархатные шторки отгораживали посетителей от взглядов прохожих. Жозефина с изумлением рассматривала особо эксцентричных посетителей, в том числе мужчину в толстом черном свитере, красной бабочке и с крупными серьгами-кольцами в ушах.

– Закажем вина? – предложила Сильви.

Жозефина чувствовала себя неуютно в незнакомом месте среди чужих людей и ограничилась кивком, вспомнив, как удивилась Наталья ее согласию отправиться вечером на Монпарнас с ней и остальной компанией.

– Уверена? – спросила она после короткой заминки. – Учти, обитатели квартала ведут богемную жизнь, это не то, к чему привыкла ты, маленькая благоразумная девочка…

Намек был недвусмысленный, но Жозефина не передумала: час-другой в «Ротонде» может подарить ей новую форму вдохновения, она напишет сцену в кафе и передаст царящую там атмосферу.

– Давайте закажем, – сказала Наталья, вернув Жозефину к реальности. – Хочу сыра, я проголодалась. Нормально, Жо? Может, хочешь попробовать абсент?

Девушка вздрогнула.

– Абсент? Я думала, он запрещен.

– Не для всех, – хихикнула Сильви, лукаво сдвинув бровки-ниточки. – Ты на Монпарнасе, darling[34], здесь тебе подадут абсент на серебряном подносе или что-нибудь… позабористее, если пожелаешь!

Жозефина не поняла, шутит она или говорит серьезно.

– Не делай такое лицо, – ухмыльнулась Сильви, – никто не заставит тебя курить всякую гадость. Тебе многое предстоит узнать, но сегодня мы ограничимся вином!

Девушки многозначительно переглянулись, и Жозефина подумала: «Они тут совершенно уместны в своих широких штанах и ярких полосатых свитерах…» Официант принял заказ, и Симона повернулась к Жозефине. На девушке было простое дешевое темно-синее платье прямого покроя, волосы она забрала в пучок, увенчанный шляпкой-колокольчиком, губы накрасила ярко-красной помадой.

– Итак, ты у нас дочка знаменитого художника? – нимало не стесняясь, спросила она.

Наталья наблюдала за ними, раскуривая сигарету.

Жозефина не скрыла удивления подобной осведомленностью.

– Мы рассказали ей о тебе, – объяснила Сильви. – Ты заинтриговала нас, играя в недотрогу.

– Понятно, – ровным тоном произнесла Жозефина, повысив голос, чтобы перекрыть несущуюся из граммофона мелодию Yes Sir, That’s My Baby[35]. – Мне очень не хватает отца, его не стало пять месяцев назад. И – да, он был художником.

– Ее отец – Гийом Верне, – добавила Наталья, выдохнув дым. – У матери с отцом есть одна из его работ. Они пришли в восторг, когда узнали, что мы будем вместе учиться у Прине, и очень хотят с тобой встретиться, Жозефина.

– Правда? Я тоже, – вежливо ответила она. – Возможно, моя тетя с ними знакома…

Родители Натальи были известными антикварами, а Фина посещала светские мероприятия при жизни мужа, так что, скорее всего, она не ошиблась.

– Ты за деньги позируешь студентам, чтобы заработать на жизнь? – спросила она у Симоны.

– Было бы здорово, если бы их хватало на пропитание, но это всего лишь довесок. По вечерам я работаю в кабаре на Пигаль. Не даю клиентам покидать заведение на трезвую голову.

– Наверное, это очень утомительно, – предположила Жозефина.

Симона пожала плечами.

– Ничего не поделаешь, ведь я плачу за выпивку моего мужчины! Эжен покалечился на заводе, лишился двух пальцев, какой уж спрос с бедняги! Кстати, мне пора, – Симона посмотрела на часы Сильви, – иначе патрон снова разозлится.

Она залпом допила вино, попрощалась и растворилась в ночи, опускавшейся на столицу.

Наталья объяснила Жозефине, что «этот Эжен – лентяй, каких мало».

Он рассчитывает, что хорошенькое личико подруги будет и дальше помогать ей зарабатывать на жизнь для них обоих. Без него девочка справлялась бы намного лучше.

– Ух ты, глядите – там! – воскликнула Сильви. – Кики де Монпарнас проследовала в дальний конец зала!

Все обернулись, Жозефина вспомнила разговор двухнедельной давности с Хемингуэем и с любопытством уставилась на бывшую «нимфу», разрушившую себя «излишествами». Темные волосы, остриженные «под мальчика», обрамляли одутловатое, сильно накрашенное лицо, а лисье манто не слишком изящно обтягивало фигуру. Взгляд у Кики был пустой, стеклянный, казалось, она с трудом понимает, что говорит ее спутник.

– Ну и ну! – прошептала Сильви. – Как… разнесло королеву Монпарнаса!

– Это она еще похудела на двадцать кило, если верить слухам! – сообщила подругам Наталья.

– Ничего удивительного, – подала голос девушка, сидевшая за столиком у них за спиной. – Она собирается вернуться на сцену и открыть собственное кабаре. В ее-то возрасте!

– С меня довольно, не хочу больше смотреть на эту развалину! – презрительно процедила Сильви.

Жозефину покоробил ее тон, она почувствовала неловкость и смущенно отвела взгляд от несчастной, в которой почти ничего не осталось от «изящной музы», как называл ее Ман Рэй. Девушка вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. Гул голосов, разговоры ни о чем раздражали ничуть не меньше праздных курортников, каждое лето наводнявших Нормандию. Все они словно бы ждали от жизни чего-то несуществующего. Жозефину заинтересовала только Симона, но она ушла, унеся с собой ощущение подлинности.

– Само собой, я уложил обеих в свою постель! Тигрицы! Настоящие тигрицы! – похвалялся сидевший рядом мужчина, а компания за другим столиком со смехом рассуждала, что помогает художнику обрести творческое вдохновение.

Жозефина притворялась, что слушает Сильви с Натальей, и машинально кивнула в ответ на приглашение посетить прием, назначенный на следующий месяц.

21

Много дней, прошедших после скучнейшего похода в «Ротонду», Жозефина не могла нарисовать ничего путного. Она пыталась передать на холсте атмосферу кафе, но результат оставался слишком академичным. Ей требовались возбуждающие вдохновение неожиданные встречи и плодотворный обмен мнениями, а не общение с артистами, одержимыми «лакомствами для души», как их окрестила в своих мемуарах Кики де Монпарнас. Все знали, что ей не понаслышке известно их пагубное воздействие.

Жозефина