Книга Джоан - Поль Тюрен

Кайл, до сих пор молчавший, что-то невнятно бурчит. Данс говорит:

– Я предпочел бы, чтобы кто-то другой поручился за вас обоих. Но у меня нет выбора, я вам верю, а там как Бог даст.

– Ты не пожалеешь. Мы к твоим услугам.

– Подождите пока, я еще не сказал вам, о чем речь. Работа трудная. Справитесь ли вы?

Кайл снова бурчит, но на этот раз за бурчанием следуют слова:

– Посмотри на мои руки, констебль, и скажи мне, с чем они не смогут справиться.

Кайл протягивает две огромные ручищи. Только один раз в своей жизни бывший констебль Данс видел такие широкие и такие сильные пальцы. Это были руки убийцы из Уэйкфилда, кончившего на виселице. Он был так силен, что смерть три дня не могла его одолеть.

* * *

Другое собрание проходит в маленьком зале монастыря августинцев, близ Мургейта – там, где Данс провел свою первую ночь в Лондоне, не сомкнув глаз. Здесь собрались не галантерейщики, это ассамблея богословов. Пришли монахи из монастыря, слуги святого Августина, но явились и братья-доминиканцы из самого Блэкфрайерса, чтобы поделиться своими знаниями. Или своими тревогами. Есть тут и францисканцы, два-три студента богословия и заезжие гости, привлеченные славой этих встреч. Здесь нередко услышишь знаменитостей из Парижа, Болоньи и даже Рима. Один из старейших участников ассамблеи, францисканец, «серый брат»[55], утверждает, что знал Фому Аквинского, когда был молодым. Он даже уверяет, что видел, как тот писал свой труд. Никто не верит этим вракам, но все его терпят.

Со временем ассамблея стала принимать писцов извне. Потом людей, не приносивших никаких обетов, в частности молодежь из знати. Они приходят сюда ради удовольствия послушать, как богословы обсуждают самые абстрактные вопросы. А так как молодые аристократы щедры, монахи предоставляют им все удобства.

Малколм сидит в углу, заняв свое обычное место на роскошном стуле, предоставленном в его распоряжение. Ему доставляет особенное удовольствие слушать, как эти люди произносят замысловатые слова, будто пускают мыльные пузыри, а потом играют этими пузырями, стараясь перебрасываться ими так, чтобы те не лопнули. Джоан пристроилась рядом, прячась под своим широким плащом. К ней подходит монах из монастыря. Он, видно, всегда хмурит брови, глубокая складка залегла у него меж глаз. Джоан думает, что монета в пенни уместилась бы в эту щель. Она едва удерживается от смеха, гоня из головы вид монетки, торчащей прямо из лба. Не стоит сердить монаха, особенно сейчас, когда он приближается к ней и предлагает, очень учтиво, снять верхнюю одежду.

– Будьте как дома, сэр.

Джоан отказывается, шляпу она тоже не снимает. Знатность позволяет ей эту привилегию. Малколм в двух словах представляет ее.

– Это мой кузен. Его зовут…

– Зовите меня Эдвин, – говорит Джоан хрипло.

– Дело в том, что мой кузен… Эдвин… с малых лет интересуется вопросами богословия.

Монах только кивает в ответ, очень вежливо, почти подобострастно. И удаляется. Джоан, наклонившись к Малколму, шепчет ему на ухо:

– Я попала благодаря тебе в компанию богословов. Но чего бы мне хотелось еще больше, так это приблизиться к королю. Когда ты пригласишь меня на встречу с ним? Или ты стыдишься меня?

Приносят свечи. Джоан вспоминает ночи, проведенные в аббатстве, давным-давно, в обществе сестер. Тогда говорила Джоан, а молодые женщины слушали. Теперь, в маленьком зале августинцев, все наоборот. Джоан молчит, ее почти не видно под плащом. Она слушает, как полдюжины мужчин, иные глубокие старики, иные еще безусые, говорят о душе и о вечности. Устав предписывает гостям хранить молчание, и это удается Джоан до тех пор, пока она не слышит, как совсем молодой человек, наверно бенедиктинец, говорит:

– Любое доказательство существования Бога – благо. Человек, дающий нам такое доказательство, – благодетель.

Джоан прерывает его как можно учтивее:

– Когда смертный доказывает существование Бога, он это делает средствами смертного. Его доказательство не укрепляет Бога, а принижает его.

Над ассамблеей поднимается гул голосов. Все богословы высказываются одновременно, их слова звучат вперемешку. Ни дать ни взять, ссора матросов в трактире. Молодой человек после минутной оторопи спрашивает:

– Что вы хотите сказать, сэр?

Джоан продолжает, стараясь, чтобы ее голос звучал уверенно и на низких нотах:

– Надо доказывать существование Бога божественными способами. А это может только Бог. Бог доказывает существование Бога. Он сделал это, сказав: «Я есмь Сущий»[56].

– Вы намекаете на…

Джоан перебивает его:

– Мы можем утверждать сущность Бога. Наше утверждение будет всегда далеко позади истины Бога. Так мы скорее придем к отрицанию Его существования.

Возгласы становятся громче. Некоторые монахи закатывают глаза к потолку. Другие съежились, словно хотят исчезнуть, боясь, что придется высказать свое мнение.

– Не заблуждайтесь насчет сути моих слов. Лучше послушайте меня. Отрицая Бога, мы на время создаем пустоту перед собой, вокруг себя. В эту пустоту и бросается человек, устремляясь на встречу с божественным.

Старый францисканец, тот, что знал Фому Аквинского, подает свой дребезжащий голос:

– Ваши слова лишены смысла. Flatus vocis… Vade contra virum stultum et nescito labia prudentiae[57]. «Отойди от человека глупого, у которого ты не замечаешь разумных уст!»[58]

Другой францисканец, дородный и зрелый, один глаз его распахнут, а другой закрыт навсегда, спрашивает Джоан:

– Коль скоро вы такой ученый, мне любопытно вас послушать. Свободен ли человек или все его деяния заранее предрешены?

– Для Ансельма Кентерберийского истинная свобода в том, чтобы действовать во благо. Для Бернарда Клервоского человек свободен действовать как во благо, так и во зло. По мнению Фомы Аквинского…

– Я лично знал Фому Аквинского, – звучит дребезжащий голос.

– По мнению Фомы Аквинского, – продолжает Джоан, – человек хочет лишь одного: высшего счастья. В течение жизни ему доступно только неполное счастье. Его желание не утолено. Быть свободным значит, стало быть, стремиться…

У дородного францисканца отвисает челюсть. Веки единственного открытого глаза часто моргают. Несколько монахов с любопытством смотрят на Джоан, как на диковинное животное. Гул голосов перешел в шепот. Малколм же просто упивается зрелищем. Джоан делает шаг вперед. Она продолжает, глядя поочередно на всех присутствующих мужчин.

– Для итальянского поэта Данте свобода – величайший дар, которым мы наделены. Благодаря ей мы счастливы в этом бренном мире как люди. И будем счастливы на небесах как боги.

Из другого конца зала высказывается невидимый францисканец высоким ломким голосом.

– Ансельм, Бернард, Фома, теперь еще этот итальянец… Но для вас, сэр, для вас что такое свобода под оком Бога?

Джоан долго молчит. Она уже жалеет, думает Малколм, что так