Книга Джоан - Поль Тюрен

– Понятия не имею, милый мой констебль. Не думаешь же ты, что твоя монашка укрылась у меня под юбкой?

Бывший констебль Данс вспоминает прежние времена, когда он без колебаний приподнял бы подол этой юбки своим жезлом. Жезлом констебля, которым он касался плеча виновных. Он озирается, видя вокруг толпу Чипсайда. Смотрит, как непрестанно мельтешат мужчины, женщины и дети, как мечутся куры, и жадные до корма, и пугливые. Он думает о том, как плывут облака, как катят без устали волны океана, как бесконечно сменяют друг друга дни и ночи. Ничто никогда не остановит этот бесцельный бег, даже арест Джоан Лидской.

– Ладно, не будем больше об этом, Поставница, дай мне только что-нибудь, чтобы я смог уснуть этой ночью.

8

Я делаю им знак, призывая к молчанию. Это ни к чему: сестры и так знают, что надо молчать. Мой жест для них не приказ, а подтверждение: мы заодно. Там, где мы сейчас, никто нас не видит, а мы можем видеть все. И все слышать.

Проходит минута, звучит голос.

– Скоро год, как Джоан Лидская бежала из аббатства. Она предала аббатису, предала настоятельницу и с ними всех бенедиктинок. Тех, кого не обманула, она вовлекла в свой грех, сделав их соучастницами. Она прибегла к дьявольским хитростям, чтобы совершить свое преступное деяние. Теперь один Бог знает, где она. Один Бог знает, в каких мерзостях она погрязла вдали от праведной жизни.

Аббатиса стоит на коленях в самый темный час ночи в нефе церкви, одна. Своим ломким и скрипучим голосом она обращается в пустоту. Быть может, Бог кроется в этой пустоте, ведь Он повсюду. Быть может, Он слушает жалобы аббатисы. Быть может, даже благоволит придать им значение. Бог сделает свое дело, это уж наверняка, это в его природе. Его долг вернуть домой заблудшую овцу. Но если вдруг Бог не внемлет молитвам, тогда аббатисе придется рассчитывать только на себя. И еще разве что на бывшего констебля, изнуренного годами странствий. К нему она и обращается теперь:

– Я рассчитываю на тебя, Данс. Лондон – большой муравейник, но ты – муравьед и мне подходишь. Я даю тебе несколько дней, чтобы отыскать Джоан Лидскую. Самое большее несколько недель. И я молю Бога, чтобы он дал мне еще хоть сколько-то лет жизни. Я тоже чувствую себя слабой, очень слабой. Я не хочу отдать Богу душу, пока не вернут сюда и не посадят под замок эту дочь Сатаны.

Аббатиса крестится. Последнее слово она произнесла, повысив голос. Его эхо как будто витает в вышине под стрелками свода. На миг аббатисе думается, что она совершила страшный грех. Выкрикнула имя Сатаны в нефе церкви, и теперь оно черной птицей летает от свода к своду…

Ей плохо. К горлу снова подступает тошнота. Из-за имени ли Сатаны? Из-за проклятой птицы, которая мечется над ее головой? Из-за вечерней трапезы? Или это память о Джоан не дает ей покоя настолько, что она больна? Неужели Джоан, бежав из аббатства, сглазила ее? Аббатиса вспоминает, что, прежде чем разыграть свою смерть, Джоан прикидывалась больной. Ее измучила рвота, молодые силы ее покидали. В последние дни в аббатстве девушка выглядела старухой, тощей, с желтым лицом и даже как будто беззубой.

Аббатиса больше ни в чем не уверена. Теперь ее черед мучиться рвотой. Между двумя приступами тошноты она убеждается, что Джоан Лидская заключила сделку с демоном. Иначе быть не может, бенедиктинка не могла сама решиться разорвать узы невесты Христовой. Это Князь Тьмы в обличье черной птицы совратил ее с пути истинного. Болезнь Джоан не была притворной, такую цену она заплатила дьяволу. И теперь дьявол вонзает свои когти в аббатису.

– Я стара, но я выдержу с Божьей помощью. Я не зла, нет. Я не мстительна. Бог мне свидетель. Я праведна, я праведна, я праведна.

Аббатиса повторяет это слово как короткую молитву, перебирая бусины четок. Она думает, что одна здесь, но это не так. Во тьме прячутся Элинор, Роза, Миллисент, Лавиния, сложенная как мужчина, одна из двух Мэри и я, Хелисенда.

– Я праведна, я праведна…

Сколько ни твердит аббатиса эти слова, чуда не происходит.

– Я праведна…

Зря она так изводится среди ночи в холодной церкви. И зря грешит на сглаз. Не от сглаза она больна, а от маленького белого гриба с желтыми прожилками.

Она умолкает. Но не плачет. Эта старая женщина давно исчерпала все свои слезы. Она стоит на коленях неподвижно, потом ложится, раскинув руки крестом, на ледяной камень.

И тогда мы бесшумно уходим.

* * *

Джоан ворочается. На такой мягкой постели она еще никогда не спала. В аббатстве бенедиктинок ее кроватью была простая доска, выстланная тонким слоем соломы. В усадьбе Кларенса кровать была получше. А вот в тесном домике студента – мягкая, но куда ей до этой. Там от бедности и многолетней службы матрас совсем истончился. Теперь, узнав, что такое настоящая мягкая постель, Джоан думает, что всю жизнь спала на камнях.

Ей казалось, что такая мягкая постель должна призывать сны. Но происходит обратное. Вся эта пуховая нежность, эта глубина не усыпляют ее, наоборот, сна ни в одном глазу. Джоан не хочет потерять ни крупицы этой мягкости. Уснуть – все равно что отказаться от пиршества. Все равно что закрыть глаза перед чудесным явлением или залить уши воском, когда звучит дивная музыка. Джоан хочет насладиться каждой минутой ласки этой постели. И ничего не забыть. Она сосредоточилась изо всех сил, чтобы накопить воспоминания на завтра.

Рядом с ней глубоко дышит Малколм Невилл. Он-то может спать, думает Джоан. Мягкость такой постели знакома ему с рождения. Он сменил уютную колыбель на столь же уютную детскую кроватку. Потом сменил детскую кроватку на взрослую кровать, и эта взрослая кровать так же глубока. Когда придет его смертный час, он сменит свою кровать на гроб, и там ему будет так же мягко.

У тебя хороший вкус, сказала ей Поставница, Малколм красавчик. Она права. И она угадала верно: где еще встретишь красавца, как не в домах знатных семейств? Однажды, когда Джоан кланялась, прощаясь с Мэриголд Невилл, в зале появился мужчина. Казалось, он вышел из-за портьеры, где дожидался подходящего момента. Леди Невилл представила их друг другу.

– Роза, познакомьтесь, это мой сын Малколм