Книга Джоан - Поль Тюрен

Из чего состоят ее букеты? Знай он хотя бы травы, сам собрал бы их по дороге. Дымок от этих отваров прогнал бы демонов одного за другим.

Перед самым рассветом, измученный бессонницей, Данс почувствовал, что глаза его закрываются по-настоящему. Наконец-то. Он уже проваливался в сон, как в глубокий колодец. Именно в эту минуту в дверь постучали. Уже пора было покидать монастырь.

Джоан Лидская прячется в недрах этого города, он это знает. Но он не станет искать ее в местах, пользующихся самой дурной славой. Что бы там ни говорил этот монах с нахмуренными бровями. Нет, не потому, что Джоан, по его мнению, добродетельнее. Но он знает, что она умнее. Данс должен действовать быстро, пока усталость не взяла над ним верх. И главное, он должен отыскать и поймать Джоан, пока ей не удалось снова бежать. Он силой отведет ее в аббатство, и пусть аббатиса делает с ней что хочет. Данс получит последнюю часть платы и покинет аббатство, не оглядываясь. За его спиной замкнутся тяжелые деревянные ворота, окованные железом. Бывший констебль сможет наконец уйти с чувством выполненного долга.

Тогда, если немного повезет, к нему вернется сон.

* * *

Наступает самый тихий час ночи. Мы собираемся в каминной вокруг единственной свечи. Элинор, Роза, Миллисент, Лавиния, Мэри и я, все мы здесь. Прошло много дней, и наши страхи улеглись. Мы смогли собраться с духом, чтобы преодолеть последние тревоги и ослушаться аббатису. Скамья, на которой обычно сидела Джоан, пуста, но я сижу рядом. Может быть, я ошибаюсь, но мне чудятся сквозь сумрак искры вызова в глазах у всех. Мы чувствуем, что возобновили давнюю традицию.

Я собрала сестер с целью поговорить о Джоан. Пусть они вообразят ее странствия, это скрасит нашу унылую жизнь. К несчастью, речь сама собой заходит об аббатисе. Тут Лавиния бросает с горечью:

– Я не могла себе представить, что ее обращение может стать еще хуже. Я думала, мы уже познали худшее.

– Да, душа у нее очерствела, – говорит Роза.

– Окаменела.

– Она всегда была строга, но после бегства Джоан в ней не осталось и той капли человечности, какая была прежде.

Миллисент спрашивает меня:

– А эти слухи – правда?

– Какие слухи?

– Говорят, она разослала по всей стране людей на ее поиски.

– Хоть аббатство и богато, у аббатисы не хватит средств, чтобы содержать армию доблестных воинов.

Я слышу тихий смешок. Узнаю его: так смеется Мэри.

– И потом, поверьте мне, никто никогда не поймает Джоан живой.

Кажется, я сболтнула лишнего. Боюсь, как бы сестры не вообразили Джоан попавшей в руки убийцы. И я добавляю, чтобы их успокоить:

– Джоан слишком проворна, чтобы ее могли изловить. Слишком хитра. Но если случится худшее, у нее хватит силы воли не дать вернуть себя сюда.

Лавиния продолжает:

– Аббатиса с каждым днем все злее. Вчера кто-то видел, как она ударила Кледвин. Прямо в лицо… Якобы Уинифрид была недовольна ее работой.

– Это правда, – впервые подает голос Мэри. – Можно подумать, что бегство Джоан ее унизило. И с тех пор она мстит. Дьявол угнездился в теле этой женщины.

Я слышу шелест ткани. Это сестры крестятся.

– Если бы Бог мог послать ей знамение, – добавляет Мэри.

– Какое знамение? – спрашивает Элинор.

– Выразить ей свое неодобрение.

Мы долго молчим. Потом Миллисент произносит вслух то, о чем думаем мы все:

– Что сделала бы Джоан на нашем месте?

Я отвечаю ей:

– Я часто задавалась этим вопросом, Миллисент, очень часто… Я не знаю, что сделала бы Джоан. Но, кажется, знаю, что сделаю я.

* * *

У Данса голова идет кругом. Джоан Лидская в Лондоне, думает он, но Лондон перенаселен, все улочки так и кишат самыми разными лицами. Там, где навстречу не спешат полсотни мужчин вперемешку с полусотней женщин, приходится сторониться, уступая дорогу упряжке мулов. Когда бывший констебль Данс не рыщет по улицам, он ищет покоя за городскими стенами, например на дороге в Шордич, что ведет в приют Святой Марии. Оставшись один, он достает из котомки глиняное лицо, слепленное самой Джоан, и долго на него смотрит. Он твердо знает одно: постоянно упражняя глаза, постоянно изучая эту маску, он сумеет узнать Джоан мгновенно. Ему хватит секунды. Даже если он толкнет ее случайно на улице и взглянет лишь мельком, все равно не сможет не узнать по чертам ее лица.

Возможно, он ошибается. Да что с того – главное, что он убеждает в этом себя. Вот он убирает маску в котомку и возвращается вновь потягаться с сердцем города через ворота Бишопсгейт. Но когда оказывается в густой толпе, уверенность идет на убыль. Есть тысячи Джоан в стенах Лондона, сказал ему коротышка с одной рукой. И он был прав. Каждая женщина, повернувшаяся к нему спиной, может быть убегающей Джоан.

С утра до вечера Данс кружит по городу, упорно превозмогая усталость. Он минует монастырь августинцев, Олдгейт, церковь святого Олава, святого Петра, Биллингсгейт и мост, Олд-Фиш-стрит и монастырь доминиканцев. А потом, после короткой передышки, снова по кругу – ни дать ни взять, ночной сторож, заблудившийся средь бела дня. С красными от бессонницы глазами он похож на слепого, а то и на привидение. Прохожие сторонятся, уступая ему дорогу. Данс идет напролом: в иные дни он не видит Джоан нигде, как будто пелена застилает глаза. А бывает, ее лицо мерещится ему повсюду, словно липнет ко всем встречным женщинам, молодым и старым, не различая ни возраста, ни роста.

Он уже готов опустить руки. Ему хочется бежать из большого города, не оглядываясь, пуститься в путь, снова ехать верхом день и ночь, чтобы в последний раз явиться к аббатисе и признаться в своем поражении – как вдруг он, кажется, узнает знакомое лицо. Но это не лицо Джоан Лидской. Оно куда примечательнее: широченные щеки, красные, как кирпич.

– Мое почтение, Поставница.

– Ба, кого я вижу? Доброго денечка, констебль. Не ожидала встретить тебя в Лондоне. Ты добрался так далеко, чтобы у меня что-то попросить? Тебе сопутствует удача, благодари судьбу. Еще день, и ты уехал бы несолоно хлебавши. Я иду собирать манатки. Уже завтра возвращаюсь в родные края, в мое логово.

– Ты знаешь, Поставница, где я могу найти Джоан Лидскую?

– Ты упрямец, констебль. Так ее и не поймал? Я-то думала, ты сильнее. Как удается какой-то монашке ускользнуть от такого законника, как ты? Разве не должны все склоняться перед тобой?