Книга Джоан - Поль Тюрен

Аббатиса же стоит прямо, на почтительном расстоянии. Она показывает нам, что может обойтись без грелки. Хочет доказать, что она в любых обстоятельствах – опорный столп, на котором держится все аббатство. Но так трудно не дать слабину, достигнув преклонного возраста. И почти невозможно удержаться на ногах, когда сидишь, сам не ведая о том, на диете из белых грибов с желтыми прожилками.

Между двумя молитвами сестры тихо переговариваются. Но неф усиливает звуки. Услышишь, как мышь пробежит. И мы со временем учимся искусству шепота.

Роза, Элинор, Миллисент, Лавиния, Мэри и я собрались в последнем ряду, далеко от свечей, там, где нас защищают сумрак и холод.

– Аббатиса все еще надеется вернуть Джоан Лидскую.

– Мало ли чего хочет старуха, как она сможет этого добиться?

– Аббатство богато. Если есть деньги, можно заплатить кому угодно за какую угодно работу.

– Но где сейчас Джоан?

– Она прячется.

– Нет, она разгуливает на свободе.

– Она покинула страну.

– А может быть, наоборот, она где-то рядом.

– А аббатиса тем временем исходит злобой.

– И ест каждый день свою порцию гадких грибов.

– Я их высушила, истолкла в порошок.

– Я подсыпала его ей в похлебку.

– Я никому не желаю смерти, но небольшая слабость пойдет ей на пользу.

– Небольшая слабость избавит аббатису от греха гордыни.

– Тс-с, не так громко, настоятельница на нас смотрит.

Сестры умолкают, продолжается молитва. Настоятельница прижимает к груди уже чуть теплую грелку. Аббатиса стоит прямо. Потом вдруг бледнеет и, пошатнувшись, падает у всех на глазах. Через несколько минут, по окончании молитвы, четыре служанки относят ее без чувств в тошнотворный лазарет Уинифрид.

* * *

Джоан идет, прикрыв ладонью язычок пламени. Глупо выходить на темные улицы города без факела вместо этой свечи, годной разве что для освещения комнаты. В этот час того и гляди нарвешься на неприятности. Джоан снова успокаивает себя мыслью, что меч ее защитит. Если бы она могла, то всегда носила бы одолженную Малколмом одежду, только ради удовольствия чувствовать себя такой неуязвимой. И даже если она вновь выберет удобство женской одежды, то потребует права носить меч. Права, которое должно бы распространяться на всех лондонских дам. А потом и на всех горожанок. Будь Джоан королевой Англии, она издала бы такой указ прямо в день коронации.

Но Джоан всего лишь Джоан Лидская, а Лидсам, хоть они и знать, далеко до тех семейств, у которых король в кузенах.

Джоан спрашивает себя, благоразумно ли пойти назад, домой. А вдруг Данс, хитрый констебль, вернулся туда, чтобы расставить ей западню во второй раз? Сколько еще она сможет кружить по городу, пока не уснет на ходу? Или пока ее не задержат городские стражи и не обвинят в проституции?

Рука Джоан ложится на гарду меча. Нет, пока я одета мужчиной, мне нечего бояться задержания. Вряд ли меня примут за уличную девку. Моя тайна тоже со мной, она – моя защита.

Позади слышен шорох, что-то похожее на звук шагов. Джоан замирает, затаив дыхание. Мерный звук все ближе, потом как будто удаляется. Нет, думает она, это просто вывеска болтается на ветру.

Она идет дальше. Пламя свечи дрожит. Ее хватит ненадолго. Джоан узнает переулки, уже ставшие знакомыми. Только что она пересекла Корнхилл и теперь, должно быть, приближается к Уолбруку. Где же ей найти приют этой ночью? Как несправедливо – сколько раз Джоан заходила в эти богатые дома, предлагая настои зверобоя, но ни в одном из них наверняка не готовы ее принять.

Даже в доме Невиллов вряд ли. Малколм, должно быть, крепко спит, как он всегда спит после любви. Что, если он с другой женщиной? Рука Джоан сжимает гарду меча. Что он сказал, когда они расставались? Встреча с важными господами. А вдруг в устах Малколма Невилла «важные господа» означает «жрицы любви»? Если уж для аббатисы «грудь» означает душу, а «губы» – веру…

Джоан видит лицо аббатисы, оно парит во тьме, двигаясь ей навстречу. Да, это она, аббатиса, ее рот, всегда говорящий «нет». Джоан отмахивается от видения, рискуя погасить огонек свечи. Призрак аббатисы исчезает.

Как-то она поживает? – спрашивает себя Джоан. А как поживает аббатство? Как поживают мои сестры-бенедиктинки? Боязливая Миллисент, восторженная и молчаливая Элинор, Роза, у которой слезы всегда близко, Лавиния, сложенная как хрупкий мужчина, Мэри и Хелисенда? Они все еще под гнетом устава аббатства, под надзором аббатисы и настоятельницы. Они свято соблюдают законы Бенедикта Нурсийского, написанные восемьсот лет назад.

А я, думает Джоан, я, свободно разгуливая вне стен аббатства, какие законы соблюдаю? Кем написанные, как давно? Какие молитвы я должна читать, какие порки терпеть? Перед каким Богом обязана я преклонять колени? Какому Иисусу меня силой отдадут в невесты, когда я снова надену женское платье?

А все те, кто был рядом, кого я знала или просто встречала? Фергюс, Поставница, Джон, Эдвин и Малколм, и даже этот констебль, с виду сама усталость. Они тоже должны преклонять колени, молиться своему Богу и убеждать себя, будто во что-то верят. Они тоже поднимаются ночью с постели, чтобы идти на службу и петь во все горло. И если им скажут, что после земной жизни их ждет жизнь лучшая, они поверят и этому.

На перекрестке встречный ветер едва не гасит свечу. Джоан застывает. Смотрит, как язычок пламени трепещет, уменьшается, но вспыхивает вновь. Джоан идет дальше. Не монастырь ли августинцев эта тень впереди?

Джоан вспоминает диспут богословов. Всех этих ученых мужей, все эти тонзуры. Эти лица, детские и старческие, наивные и мрачные. Джоан вспоминает вопрос, который задал ей одноглазый монах.

– Свободен ли человек или все его деяния заранее предрешены?

Что же она ответила?

– Собирать возможности – вот что значит быть свободным.

Правда ли это? – вертится в голове вопрос. Верно ли это сейчас, когда я блуждаю вдали от дома, бесприютная, с угасающей свечой в руке? Я бежала из аббатства, чтобы собирать возможности, да. Собрала ли я их? Кое-какие собрала. Но много плодов еще осталось на деревьях. Хватит ли у меня сил собрать их все?

И вправду ли я освободилась от аббатства? Или таскаю его на себе, как тяжелый плащ? Осталась ли я поневоле смиренной и покорной бенедиктинкой?

Может быть, да, а может быть, и нет… Я бываю уверена, что не осталась покорной бенедиктинкой, только в объятиях Малколма или Эдвина. Когда их руки обнимают меня, когда мои ноги обвивают их, они так же