Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

…В этот вечер она играла на лютне для своего гостя, ей подыгрывали два музыканта, фрейлины смеялись, разглядывая статного красавца из Московии, служанки разносили сладости и вино. Потом Софья учила Василия Дмитриевича модным танцам, он все схватывал на лету, потому что ловким был и от природы, и от ордынской неспокойной жизни, и от вечного бегства, затем вновь брала струнный инструмент и вновь играла и таинственно улыбалась…

В обед, перед прогулкой, Витовт перехватил отряд охраны и сам строго наказал Богдановичу:

– На пятки молодым не наступайте, ясно?

– Там мы охранять их должны, – попытался возразить пожилой Августас. – И честь великой княжны, дочери твоей, должны охранять.

– Вот и охраняйте, да издалека. Чтобы спины им взглядами не кололи – дырки оставите. Что еще не ясно? Пусть подольше одни побудут. Только на пользу пойдет.

– И что оттого за польза будет? – спросил вислоусый Августас Богданович.

Витовт усмехнулся:

– А сам догадаться не можешь? Ты старше меня на двадцать лет.

Августас хмурился. Вся эта история с московским гостем ему изначально казалась подозрительной. Отправить бы юнца к Дмитрию Ивановичу, а ему тут пиры закатывают. И прежде никогда литовцы с москвичами не дружили, и сам Августас на Москву войной ходил, а тут вдруг такая опека? Рыцарем Августас Богданович был отменным, храбрым, но политического кругозора не хватало. Недаром князь Витовт и веру менял, когда хотел, и вчерашние враги для него уже сегодня союзниками становились, и наоборот. За его мыслями не угнаться было старым товарищам, простым воякам.

– А коли за руки браться станут, великий князь? – осторожно спросил Радвила. – Нам ты не велел касаться лишний раз княжны Софьи. А московиту можно, стало быть?

Ему было обидно: кому-то разрешено, а кому-то нет. Ему вот, Радвиле, нет.

– Я тебя пасти свиней отправлю на недельку; там, в хлеву, все и поймешь, Радвила, – грозно сказал Витовт, и другие рыцари и оруженосцы, кто слушали этот диалог, заржали. – Кто может касаться моей дочери, а кто нет. Не зли меня! Августас! – он кивнул в сторону своему вельможе, и они отошли. – Слушай меня. Все изменилось, как все меняется в этом мире. В мгновение ока изменилось. Пусть руками касаются друг друга столько, сколько им захочется. И в глаза друг другу глядят хоть часами. И даже если скроются от вас – сбегут подальше от ваших глаз, ничего страшного в том не будет.

Августас Богданович нахмурился еще пуще:

– Да как же так? А придворный этикет? А правила? Ты сам их проговаривал, правила эти.

Радвила соображал быстрее отца – лицо его осветилось догадкой, но и ревностью в том числе.

– К черту этикет! – взревел Витовт. – К черту правила! Это – политика. – Он понизил голос. – Мне надо, чтобы княжич Василий в сердце увез ее – дорогую Софьюшку мою. На родину свою. Чтобы только о ней думал в своей татарской Москве, сидя на троне рядом с отцом своим Дмитрием Донским.

– Вот оно что… – дошло до пожилого литовца-тугодума. – Стало быть, решил сосватать их?!

– Я много чего решил за эти дни. Судьбу Литвы решил. На то я и великий князь литовский, сын Кейстута и внук Гедимина. Понял, Августас, мой верный друг и слуга?

«Слуга» прозвучало сейчас особенно убедительно.

– Все понял, великий князь, – кивнул вислоусый вельможа. – Стало быть, тебе виднее.

– Вот и хорошо, а теперь поезжайте на прогулку. Поохотьтесь вволю. – Он хищно улыбнулся: – И без пары оленей сегодня не возвращайтесь. Свежего жарко́го хочу на ужин, из молодой оленины.

Они остановились на высоком холме. Внизу попридержали коней Митька и Амира, за ними – в большом отдалении – отряд литовской охраны. Укрываясь от яркого солнца, все сделали козырьки руками и смотрели на вросших в землю княжича Василия и княжну Софью.

– Подумать только, – щурясь, глядя на молодых людей в седлах, бормотал Августас Богданович своему сыну, – решил Софью за московита отдать!

– Слышал, как князь Гольшанский о том говорил, – тихонько усмехнулся Радвила. – Мол, если за спиной нашего великого князя другой великий князь окажется, что во главе всей Москвы стоит, то и король Польши по-другому со своим братом разговаривать станет. Глядишь, и Троки ему отдаст, а Скиргайло сюда, в Брест, отправит.

– Через Софью дом родной хочет вернуть наш господин? – покачал головой вислоусый воин. – А что? Умно!..

А в стороне от них, чуть впереди, наблюдая за подопечными, Митька сказал Амире:

– Сейчас молнией сорвутся – точно говорю.

– Верно, решают, мгновения ждут, – откликнулась его молодая жена. – Уступить придется.

– Что ж, – сдерживая доброго скакуна, кивнул Митька. – Уступим. Только Богданович поймет ли?

На крутом холме двое всадников будто приготовились к бегству. Витязь потряхивал белой гривой, нетерпеливо бил копытом укрытую высокой травой землю. Рыжая в яблоках Жемина, чувствуя его нетерпение, тоже волновалась. Софья перехватила взгляд княжича, указала кивком головы вперед:

– Вон за теми перелесками мы и скроемся. Что скажете, Василий Дмитриевич?

Тоже укрываясь от солнца козырьком ладони, княжич прищурил глаза:

– Вижу, там дорога делится на три рукава. Идет, Софья Витовтовна. Мои Митька и Амира нас преследовать не станут – я с ними уже поговорил. Пришлось княжескую волю проявить. Сдалась Амира.

– Да уж, от нее не уйдешь, – кивнула Софья с быстрой оглядкой назад, – если она сама не позволит. Хорошо, что проявили волю княжескую, Василий Дмитриевич. – И вдруг вспыхнула: – Едем же, ну?!

– Едем! – отозвался он. – Во весь опор гоним!

– Да!

И оба беспощадно пришпорили своих красавцев-коней. Ветром сорвались с холма и понеслись в сторону перелесков и сверкавших на солнце озер. И скоро ушли от погони, скрылись за островками густых лесочков, въехали в один из них, как в маленькое зеленое царство окунулись, сразу оказались среди шума и гама птичьего, среди моря бабочек, кузнечиков и стрекоз. Все жужжало и пело вокруг. И счастливо так пело и стрекотало!

Василий спрыгнул с Витязя, перехватил по талии Софью, и уже держа в воздухе чмокнул ее в щеку.

– Я ждала этого, – вспыхнув, сказала та, когда он опустил ее на землю.

– И я ждал, – ответил Василий.

Кузнечики так и прыгали на них – только отбивайся. Слепни жадно потянулись к лошадям – те стали отмахиваться хвостами, а головами взялись трясти зло и грозно, фыркая и будто грозно ругаясь.

Он обнял ее за тонкую девичью талию. Костюм охотницы хорошо подчеркивал обольстительные формы юной княжны. Он посмотрел в ее синие озера глаз, она в его – точно такие же. Действительно, похожи были они – и красотой, и статью, и юностью, и