Нерон - Конн Иггульден

шесть тысяч часами маршировали по улицам в обоих направлениях, а толпы все увеличивались, и крики не смолкали. Если кто-то и заметил про себя, что точно так же преторианцы могли конвоировать своего пленника, то не стал говорить этого вслух.

На Клавдии был золотой лавровый венок – корона императора. Когда-то Юлий Цезарь получил лавровый венок в награду за личное мужество и воинскую доблесть. Позже был изготовлен такой же венок из золота, и он уже символизировал благосклонность богов.

Клавдий улыбался и приветствовал римлян поднятой рукой, а они бросали на дорогу зеленые ветки лавра и скандировали его имя. После долгого пребывания во мраке проявляемая радость была неподдельной. За годы правления Калигулы злоба и ужас, словно олифа, залили город, не давая римлянам свободно дышать. По доносам шпионов целые семьи приговаривали к сожжению на костре, их выволакивали из домов, бичевали, а толпы тем временем в поисках еды грабили их жилища. Никто не мог чувствовать себя в безопасности: ни легионеры, ни обитатели трущоб, ни достойные жены и невинные дочери из знатных семейств.

Толпы горожан собирались в Большом цирке и были свидетелями того, как сажали на кол и распинали сенаторов. Страх нарастал с каждым месяцем, даже само количество казней внушало ужас. Правление безумца лишало всех воздуха, как давление перед бурей, разрасталось, как гнойник, который может лопнуть в любой момент. Жизнь при Калигуле стала невыносимой. Ступени Гемониевой лестницы всегда были в пятнах крови – едва темнели старые, как появлялись свежие.

Император Клавдий стал для Рима ножом, который вскрыл этот гнойник и вернул людям надежду. Преторианцы провозгласили его императором, а слухи о том, что они были причастны к убийству Калигулы, так и остались слухами.

Вторая жена Калигулы, узнав о его гибели, вскрыла себе вены. Преторианцы нашли ее с ножом в руке. Но это была просто очередная трагедия, которую город должен был пережить и оставить в прошлом.

Первым своим указом Клавдий помиловал весь полк за совершенные некогда преступления, а за какие именно, в этом указе не уточнялось. Амнистия в переводе с греческого означает – прощение, забвение. И сейчас наступал новый день нового года.

Люди бросали работу и все свои дела, чтобы выйти в город и присутствовать при историческом событии, подобное которому, возможно, в их жизни уже никогда не случится.

Некоторые пришли в центр Рима накануне вечером, чтобы занять места до того, как через толпу невозможно будет пробраться. Были среди них и женщины, и дети. В толпе продавали еду и напитки. Настроение у всех было приподнятое. Горожане словно опьянели от радости, повсюду слышался беззаботный смех. Люди улыбались, а когда лошадь одного преторианца вдруг чего-то испугалась и шарахнулась в сторону, только он один и оставался серьезным, а все вокруг ухмылялись и давали ему советы, как усмирить кобылу.

Грандиозная процессия двигалась по Риму с востока на запад, минуя как самые бедные кварталы, так и богатые дома на холмах. Закончилось шествие на Палатине.

Клавдий спешился и стал ожидать прибытия молодой жены.

Мессалина, расслабленно откинувшись на спинку мягкого сиденья, ехала в карете на некотором расстоянии от императора. С ней была дочь Октавия, а карету со всех сторон окружали суровые преторианцы и любого, кто осмеливался ступить на дорогу, отшвыривали обратно в толпу. В конце концов, она была женой императора. Более того, по виду ее округлого живота было ясно, что она носит ребенка, а повитухи говорили, будет мальчик.

В тот день Мессалина нарядилась в вышитое золотыми нитями платье, а шею ее украшало ожерелье из голубых драгоценных камней. Утром Клавдий, помогая ей застегнуть ожерелье, сопел и приговаривал, что оно когда-то принадлежало самой Клеопатре.

Потрясенная такой грандиозной переменой в своей судьбе, Мессалина то и дело, сама того не сознавая, прикасалась к ожерелью.

Всего месяц назад они с мужем жили в постоянном страхе перед Калигулой. Каждое утро, просыпаясь, Мессалина чувствовала, как у нее челюсти сводит от боли, и все потому, что она во сне скрипела зубами. Казалось, это никогда не закончится, она не видела выхода, а потом вдруг чудесным образом во тьме появился просвет, пусть он и был окрашен кровью.

Ворота за каретой закрылись. Ликующие вопли толпы наконец стихли. Один из преторианцев помог Мессалине выйти из кареты. Дюжий офицер ласково ей кивнул, а она подошла к мужу и заключила его в объятия. Клавдий почувствовал себя неловко, оттого что его целуют на глазах у преторианцев, и даже покраснел, но, несмотря на смущение, был рад видеть, что жена и дочь счастливы.

Октавии было всего три года. Ее одели в миниатюрную белую столу с золотым орнаментом на подоле, а волосы заплели в двойную косу и уложили на затылке. Малышке все было в диковинку, она вертела головой и, улыбаясь, кивала солдатам.

– У меня столько п-планов, – тихо, так, чтобы только Мессалина могла его услышать, сказал Клавдий.

В этот раз она даже не заметила, что муж заикается.

Мессалина взяла дочь за руку и позволила мужу взять свою. Клавдий повел их в большой зал императорского дворца.

В обычные дни император созывал в этот зал легатов, сенаторов или консулов. На всем в этом зале лежала тень Калигулы. Казалось, даже его запах еще не выветрился. Мессалина, войдя в зал, содрогнулась и принялась мысленно повторять, словно заклинание: он умер, его больше нет, он умер, его больше нет.

Теперь ее муж – император, вся ответственность за Рим и семью легла на его плечи.

В день его восшествия на престол – а затем ежегодно в эту дату – граждане получали право подавать петиции лично императору. Очередь выстроилась вдоль стен зала.

Мессалина чувствовала на себе взгляды всех этих людей. Кто-то из них наверняка натерпелся от правления предыдущего императора, но большинство были родственниками сенаторов или тех, кто служил на Палатине.

Со стороны могло показаться, что эта процедура – возможность добиться справедливости для бедных и бесправных римлян, пострадавших от произвола. Но на деле все было устроено куда сложнее. Чтобы получить место в этой очереди, надо было не только попросить об услуге, но и пообещать отблагодарить. Все эти люди сами были привилегированным классом и входили в те самые десять тысяч, что правят Римом вне зависимости от того, кто император.

И все же, подумала Мессалина, они явились сюда с петициями. И только Клавдий мог их удовлетворить либо отклонить.

Она наблюдала за тем, как ее муж усаживается на железный, инкрустированный золотом трон. Слуги тем временем уводили из зала Октавию. Малышку